Воины сновидений 1

Глава 9. Стон камня

Шуршание накатывало со спины, плотное и ровное, как вода в пробитом трюме. Бежать было некуда и, по-хорошему, поздно. Я оглянулся на улицу, из которой мы только что ввалились в этот двор: тьма там уже шевелилась, вылизывая булыжники с методичностью голодной собаки. До того момента, как эта тварь выкатится к нам, оставалось вдохов двадцать. Ну, тридцать, если у неё короткие ноги. Если у этой штуки вообще есть ноги, в чём я сильно сомневался.

Двор, в который мы влипли, лежал открытый и голый, как разделочная доска мясника. Дома вокруг скалились чёрными проёмами выбитых окон, и соваться в эту черноту с перепугу было самым верным способом узнать, кто там доедает предыдущих постояльцев. Посреди двора торчал низкий каменный колодец, наглухо заваленный круглой плитой, да у самой стены жалась длинная корытообразная поилка. Вот и вся местность. Выбирай, как говорится, где принимать смерть: на ровном месте или с легким живописным уклоном.

— Куда? — одними губами, не выдавая голоса, спросил я.

— Никуда. — Сандра не спрашивала, она уже тянула меня за здоровую руку вниз, к поилке. — Он берёт песок. Камень ему не… не знаю. Камень он не трогал ни разу. Ложись и стань камнем.

Копьё за спиной было сейчас мёртвым грузом, и я это знал куда лучше неё. Я уже пробовал свою удачу на зуб — там, в пустыне, у стёртой полосы: ткнул жалом в этот ползучий тёмный край со всей дури. Остриё ушло в пустоту, не встретив ровным счётом ничего, кроме холодного сопротивления. Подол нельзя проткнуть. Нельзя ударить, рассечь или отогнать матом. От него можно было только спрятаться — вжаться, слиться, стать камнем, как она и сказала. Потому что камень он почему-то не жрал.

Легко сказать — стань камнем. Мы втиснулись в зазор между мёртвым корытом и стеной — в щель шириной от силы в локоть. Я рыбкой нырнул первым, с размаху ободрав плечо о шершавую кладку. Сандра вжалась рядом, вдавив спину в мой бок так, что у меня хрустнули рёбра. Камень колол лопатки, чёрная пыль мгновенно забилась за шиворот и в нос, её острый локоть упёрся мне точно под сердце. Неделю назад я бы, наверное, сгорел со стыда от такой телесной тесноты с девчонкой. Или попытался бы отшутиться, чтобы скрыть, как колотится пульс. Теперь я готов был обнять эту проклятую каменную поилку как родную мать, лишь бы она прикрывала мой левый фланг, и яростно молился, чтобы у меня сейчас не зачесался нос.

А потом пришёл звук. И думать я перестал. Вообще.

Шшшш.

Ровное, широкое, неторопливое скольжение. Как будто весь этот огромный двор перед нами чистили исполинской полотняной метлой, только никакой метлы не было и в помине. Звук вполз в устье улицы, грузно помедлил, словно принюхиваясь у входа во двор, и тяжело потёк внутрь, затапливая пространство.

Из своей каменной щели я видел лишь узкую полосу земли под выщербленным краем корыта — ладонь высотой, не больше. Чёрный песок, кусок пыльной плиты, валяющийся мусор. И в этой полосе появился он.

Край.

Просто край чего-то — тёмный, неясный, тошнотворно мягкий на вид, волочащийся по песку с монотонной неизбежностью чумы. Подол огромного плаща, только плащ был живой, и хозяина в нём отродясь не водилось. Он шёл странной, тяжёлой волной: то ли слипшаяся от вековой пыли грубая ткань, то ли бугристая старая кожа, то ли какая-то дрянь, для которой ещё не придумали названия. Он мягко, почти любовно гладил песок, и там, где он проходил, не оставалось ничего. За ним тянулась абсолютно ровная, матовая, мёртво-гладкая, стёртая полоса. Ни следа, ни камушка.

Подол. Я назвал его так про себя в ту же секунду — без всякой усмешки, без своей спасительной иронии, лишь бы хоть как-то назвать эту мерзость. Безымянное всегда убивает быстрее, потому что ты даже не знаешь, от чего бежишь.

Подол тёк через двор медленно, по-хозяйски, никуда не торопясь. Я попытался скосить глаза вверх, чтобы разглядеть, что там, выше этого шуршащего края, — и не смог. Над волочащейся кромкой моё зрение просто соскальзывало вбок, отказываясь цепляться за форму. Точно так же оно соскальзывало с серой морочной деревни на Гиблой миле, когда глаза наотрез отказывались передавать мозгу то, что видели. От этого внезапного узнавания меня замутило, желудок поджался к самому горлу.

Он прошёл прямо по разорённому гнезду тварей. Скорпионы, которых мы только что били не на жизнь, а на смерть, и которые там кипели чёрным варевом, молчали мёртво. Ни тика, ни шороха хитина, ни щелчка жвал. Вся их подколодная древняя наука сводилась, видимо, к одному-единственному нерушимому правилу: при нём не быть. Не дышать, не существовать, не отсвечивать. Подол стёр следы нашей недавней свалки так же легко, как тряпка стирает мел с доски. Стёр воронку от ядовитого жала, в которую я чуть не свалился. Стёр мои черепки от разбитой кружки — я явственно слышал, как они тихо и сухо хрустнули, втянувшись куда-то в эту тёмную, ползучую массу. Дошёл до края каменных плит, плотным кольцом опоясывающих колодец.

И остановился.

Шуршание смолкло разом, как ножом обрубили. В наступившей звенящей тишине у Сандры под лопаткой гулко билось сердце — или это было моё собственное, стучащее ей прямо в спину? Мы лежали так тесно, намертво спрессованные страхом и камнем, что уже нельзя было разобрать, где чьё тело, где чей пот и чей ужас.

Он стоял ровно на границе чёрного песка и серого камня. Я не видел его целиком — только эту неподвижную тёмную массу волочащегося края в своей жалкой щели-бойнице — и не дышал. Совсем. Воздух в лёгких стал тяжёлым, как расплавленный свинец, и жёг изнутри. Плиты он не трогал. На плитах, я готов был поклясться чем угодно, были наши следы — свежие, пыльные отпечатки ботинок, я сам их видел, когда мы отступали к стене, — но он их не брал. Не мог зайти на камень? Не хотел мараться? Кто его разберёт. Он просто стоял и ждал.

Сандра считала. Я понял это по её тонким, пыльным пальцам, вцепившимся в меня: она медленно, с неумолимой методичностью пыточного метронома, выстукивала на моём предплечье свои вдохи. По одному. Короткое нажатие — вдох. Я лежал, глотал собственную колотящуюся кровь в пересохшем горле, и тоже начал считать её стуки, потому что больше в этом мире не за что было держаться.

Сорок. Пятьдесят. Шестьдесят.

Каждая цифра падала в мозг тяжелой каплей. Мышцы свело судорогой. Я чувствовал, как по виску течёт пот, едкий и горячий, и молился, чтобы он не попал в глаз, потому что моргнуть я бы сейчас не смог.