Воины сновидений 1

Сидеть в такой позе было до одури неудобно. Выщербленная плита ледяным компрессом холодила стёртые колени, острый край черепка немилосердно резал ладонь, левая рука монотонно ныла под тугой грязной повязкой, дёргала болью в такт заполошному пульсу и настойчиво требовала отдельной мягкой койки где-нибудь в Доме Первого Сна, чистых бинтов и кружку горячего бульона. Сандра держалась куда лучше меня: спина идеально прямая, подбородок чуть вздёрнут, тонкие перепачканные пальцы крепко лежат на гладком камне. Только один раз она быстро облизнула треснувшую губу, и по этому одному, едва заметному судорожному движению мне стало совершенно ясно, сколько в ней на самом деле осталось воды. Нисколько.

История Сандры, слепой девчонки в мёртвом мире, сложилась из коротких, рубленых фраз.

Её выбросило сюда совершенно одну. Без ничего. Слепую. В эту вечную ледяную ночь, которой она, впрочем, не видела, но прекрасно чувствовала кожей, среди голодных тварей, которых не видел вообще никто.

— Сначала просто сидела, — сказала она тихо. Песок у её обмотанных ног чуть слышно зашуршал. — Михель в приюте всегда учил: потерялся — сиди на месте, не дёргайся, тебя найдут. Сидела долго. Замёрзла так, что зубы стучали. Потом поняла, что искать меня здесь некому. Пошла на звук.

— На какой звук? — Я перехватил черепок поудобнее, следя за ближним скорпионом, который вдруг решил прогуляться в мою сторону.

— На любой. Здесь земля удивительно звонкая, как натянутый барабан. Камень хорошо отдаёт. Обычный шаг живого человека слышно за триста шагов, если прижаться ухом к земле. Тяжёлую тварь — ещё дальше. Идёт гул, низкий такой. Услышу этот гул — сразу ложусь плашмя. Большое обычно идёт прямо, напролом. Ему лень искать, сворачивать, вынюхивать, если ты уже замолчал и слился с камнем.

— А если оно идёт не прямо?

— Тогда ползёшь в сторону. Осторожно. Пока песок не перестанет дрожать под животом. Медленно-медленно. Носом в землю. Один раз я так лежала очень долго. До следующей зарницы — я её не видела, но почувствовала, как изменился воздух и пахнуло озоном. Во рту потом был сплошной песок, хрустел на зубах, в ушах тоже было полно песка. Зато я осталась с ушами.

Хорошая новость: большим местным тварям лень суетиться. Плохая новость: это была лучшая новость за сегодняшний бесконечный день.

— А ела что? Пила? — Я смотрел на её ввалившиеся щёки, обтянутые серой, безжизненной кожей.

— Слепней. Они на мокрое звенят крыльями. Тонко так, противно, прямо над ухом. Идёшь на этот звон, садишься рядом с влажным камнем, ждёшь. Рано или поздно они сядут на тебя. Прямо на лицо или на руки. Потом ловишь. — Голос у неё был абсолютно деловой, почти равнодушный. Никакой жалобы, словно она рассказывала о сборе мелких ягод в приютском саду. — Невкусные. Жёсткие. Первые хуже всего шли, тошнило страшно.

— Потом привыкаешь?

— Нет. Потом просто меньше думаешь. Жуёшь и глотаешь.

Вот это было очень похоже на правду. Жестокую, голую правду Песков. Если будешь много думать — сдохнешь.

— А воду?

Она медленно, чтобы не издать лишнего шороха, сняла с тонкого пояса маленький пузатый глиняный кувшинчик на истёртой, едва живой верёвочке. Горлышко его было плотно заткнуто самодельной песчаной пробкой.

— Нашла в развалинах на третий день. Там глотков на восемь, если совсем не жадничать. Был пустой. Собирала в него по капле всё, что находила влажного. Слизывала влагу с холодных камней, когда она бывала. Один раз села посреди улицы и просто ждала дождя.

— Дождя тут не бывает, — хмыкнул я.

— Я заметила. Сидела под стеной, слушала ветер и злилась на небо. Очень полезное занятие, знаешь ли, когда пить нечего и распухший язык намертво прилипает к нёбу.

У неё едва заметно дрогнул угол рта. Сандра шутила так тихо, так экономно, что эта крошечная шутка почти не тратила её и без того скудных сил.

— Спала как? — спросил я, глядя, как скорпион у поилки нагло поднял клешни к невидимому небу, будто молясь своим скорпионьим богам.

— Вполуха. Ты, кстати, тоже так спишь. Проваливаешься, резко просыпаешься, слушаешь пустоту, бормочешь, потом снова проваливаешься. Я слышала твой ритм всю дорогу.

— Значит, это ты ходила за мной след в след.

— Да. Ты громкий, Марк. Ты шагаешь тяжело, дышишь со свистом. Ты самый громкий живой человек во всей этой проклятой пустыне.

— Спасибо на добром слове.

— Это не похвала.

— Я понял. В приюте меня тоже как-то редко хвалили за громкость. Там больше ценились те, кто умел вовремя сливаться со стеной.

Она чуть наклонила голову, прислушиваясь. Скорпион у венца резко тикнул три раза и смолк. Песок под ним замер, превратившись в камень.

— Два дня я не знала, человек ты или оно, — продолжила Сандра. — Шла поодаль. А потом услышала, как ты разговариваешь с флягой. Вслух.

— Фляга умнее многих людей. С ней приятно вести содержательную беседу.

— Она тебе не отвечала.

— Тем более. Идеальный собеседник. Никогда не перебивает и не читает нотаций.

Сандра тихо выдохнула. Это был не смешок, просто долгий, усталый выдох. Потом она заговорила снова, и теперь уже без всякой усмешки, сухо и тяжело, как падают камни:

— Я слышала другого. Раньше. За день до того, как нашла твои следы. Кричал долго, где-то очень далеко. Я к нему не пошла. Послушала землю и поняла, что просто не успею дойти по камням. Сидела и слушала, как он орал. А потом слушала, как он перестал. И всё закончилось.

— Сорок первый, — сказал я, глядя в стылую темноту над двором. — Я тоже там был. Я бежал. Тоже не успел.

Она кивнула один раз. Медленно. Двор не стал от этого тише, твари продолжали деловито шуршать под песком, но мне почему-то на миг показалось, что стал. Гладкий металлический номерок сорок первого, тот самый, что я с трудом срезал в темноте дрожащими руками, сейчас лежал у меня на шнурке, холодный, давящий на грудь. Я машинально тронул его через плотную ткань рубахи и тут же убрал руку. Мёртвый металл. Мёртвый город. Очередная галочка в длинном списке потерь.

Надо было срочно менять тему, иначе мы оба тут сдохнем от тоски ещё до того, как нас начнут жрать.

— В вагоне ты говорила, — сказал я, пытаясь вытащить нас обоих из этой невидимой ямы, — во сне, может, увидишь. Первый раз в жизни.

Сказал — и сразу понял, что ляпнул зря. Мой внутренний умный человек имеет дурную привычку появляться ровно на секунду позже нужного, когда слова уже вылетели изо рта и повисли в воздухе.