Воины сновидений 1

У входа дежурили двое часовых и трое парней постарше нас — в тёмных куртках с серебряным кантом, при поясных ножнах. Один из них курил, небрежно опершись о тумбу.

Наша повозка миновала парадные ворота.

Мы свернули в узкий переулок вдоль той же стены, отмерили ещё сотню шагов и въехали в другие ворота — деревянные, с простым засовом, без всякого герба. Двор за ними оказался мощёным и пустым. В глубине высился приземистый трёхэтажный корпус с толстыми решётками на окнах первого этажа.

— Прибыли, — сказал распорядитель. — Корпус надзора при Академии. Выгружайтесь.

Вот и разница.

Академия — за стеной, в сотне шагов, с гербом и парнями при поясах. А мы — при Академии. Как дровяной сарай при господском доме.

— Кто мы здесь? — спросил я у распорядителя, подбирая мешок.

Он смерил меня взглядом.

— Ты — водник первой глубины из аномальной партии, состоящий под надзором до особого распоряжения, — ответил он. — Через год у тебя повторная поверка. Покажешь вторую глубину и не наделаешь глупостей — переведут за ту стену на казённый счёт. Не покажешь — поедешь в артель на торфяные болота. Тоже жить можно. Я сам через этот корпус прошёл.

— И сколько таких, как мы, за год переводят?

— Из двадцати — двоих, — сказал он. — Не много, но и не ноль. Шагай, не задерживай.

Двоих из двадцати.

Я взвалил мешок на горб и пошёл по сухим плитам двора, считая шаги под сапогами. По нашей группе расклад простой: Ариана — светоносица с надломленным даром, которую здесь ненавидят за одну фамилию; Сандра — «дара не выказала», ноль в ведомственных листах; я — водник, у которого на поверке едва не вырвалось то, за что отправляют на костёр.

Двое из двадцати. Что ж. Посмотрим.

Распорядок нам зачитали в тот же час, в общей зале на первом этаже.

Читал его пожилой чиновник в сером суконном сюртуке — не из Стражи, из хозяйственной службы, с вислыми щеками и сухим голосом. Он держал перед носом плотный ведомый лист, от которого пахло кислыми чернилами.

Подъём в шесть утра. Умывание, поверка, завтрак. С восьми до полудня — уроки: грамота, счёт, чистописание и устав Стражи. С часу до пяти — работы во дворе и на складах Академии. Ужин, вечерняя поверка, отбой в девять.

Выход за ворота — только по увольнительной записке, с конвоиром, не чаще одного раза в десять дней.

Переписка дозволена. Письма сдавать непечатанными.

— И последнее, — сказал чиновник, перевернув страницу и прижав край пальцем. — Раз в неделю, по вторникам, каждый из вас поочерёдно вызывается на опрос по обстоятельствам ввода. Явка обязательна, отвечать полно и без утайки. Вопросы есть?

В зале стояла тишина.

Я поднял руку. Не ради вызова — не спросить об этом было глупо.

— С нас взяли подписку, — сказал я. — Не разглашать ничего из того, что было за вратами.

— Верно.

— А теперь велят отвечать полно и без утайки.

— Тоже верно. — Чиновник глянул на меня без интереса. — Подписка запрещает трепаться посторонним. Опрос ведёт ведомство. Ведомство не посторонние, парень. Это те, кому положено знать.

— А если я скажу то, чего сам не понял?

— Запишут и разберутся без тебя, — ответил он, посыпал песком последнюю строку и захлопнул папку. — Отбой в девять. Разойтись.

Простая арифметика.

Молчать — обязан. Отвечать — обязан. И спрашивать будут те же самые люди, которые станут сидеть напротив, обмакивать перо в чернила и раз в неделю, по вторникам, по капле вычерпывать из меня два года жизни.

Враньё надо помнить до последнего слова — этому меня научил Ленц. А тут придётся помнить целый год, каждую неделю, глядя чиновнику в глаза.

Разместили нас на втором этаже, по четверо в комнате, окнами во двор.

Ариану сразу забрали в лазарет — тут его именовали медицинским покоем, и там было куда чище, чем в Виндхольме. Пахло сушёной мятой, уксусом и свежей известью. Сандру, как единственную девчонку без дара, определили в комнату при кастелянше. Я сходил посмотреть, где это, и отсчитал шаги от своего порога. Тридцать один шаг и два лестничных марша.

К Ариане нас пустили после ужина, ненадолго.

Медицинский покой оказался светлым, с большими окнами и белыми занавесками, за которыми всё равно стояло белое сияние. Ариана лежала у стены на чистой койке, прижав узкие ладони к груди.

— Как ты? — спросил я.

— Лекарь сказал, шов чистый, — поморщилась она. — И спросил, кто меня так штопал.

— И что ты ответила?

— Сказала: в дороге. — Ариана посмотрела на меня. — Он не поверил, но записывать в бумагу не стал. Он лекарь, а не ведомственный. Это разные люди.

Сандра присела на деревянный табурет у изголовья.

— В коридоре двое стражников говорили про нашу партию, — сказала она. — Один сказал: «этих через год половину спишут». Другой ответил: «не половину, а всех, кроме двоих».

— Мы это слышали. Двое из двадцати.

— Я не про цифры, — тихо проговорила Сандра. — Я про то, как они сказали. Будто про дрова.

За окном по каналу прошла тяжелая баржа, и оконные стёкла тихо зазвенели.

— Дом Сольвей в этом городе не жалуют, — сказала Ариана, глядя в потолок. — Здесь Запад помнят крепко. Мне не дадут ни рекомендации, ни поручительства, а без поручительства за стену не берут даже с даром.

— Значит, возьмут за дар.

— Мой дар — искорка в ладони.

— Пока искорка.

Ариана едва заметно усмехнулась.

— Знаешь, что самое дрянное? В нашем доме считалось, что хуже всего — потерять имя. А оказалось, хуже всего — когда имя есть, но оно тяжелее тебя самого.

Я не стал спорить. На моей шее висели четыре чужих имени на шнурке, и я знал их точный вес.

— Через год поверка, — проговорил я. — До неё надо дожить и зацепиться. Дальше видно будет.

— «Дальше видно будет», — повторила она. — Ты с этой фразой весь путь прошёл.

— Работает же.

Она не ответила — уснула сразу, как засыпают люди, у которых тело само решает, когда кончились силы.

Мы вышли в коридор.

У окна я остановился.

— Тридцать один шаг и два марша, — сказал я Сандре. — От моей двери до твоей. Посчитай сама.

— Я уже посчитала, — ответила она. — Тридцать один и два. И еще… Под нашими ногами, в подвале, вода. Много воды. Она там всё время течёт.

— Чую.

Вечером нас выпустили во двор.

Я вышел последним, когда остальные уже разбрелись вдоль стен.