Воины сновидений 1

Глава 58. Кроны

Сапоги мне выдали на размер больше.

Я обмотал ноги казённой портянкой в два слоя, притопнул — пятка всё равно гуляла в заднике, а носок хлопал по доскам пола. Пожаловаться было некому. На складе стояла деревянная колодка, к ней прикладывали ступню, и смотритель писал в ведомости то, что видел. Он видел ступню двенадцатилетнего подростка. А ходить в этой обуви предстояло тому, кто два года стёр подошвы до мяса на чёрном песке.

Ничего. Разношу.

Кроме сапог мне выдали суконную куртку с казённым штампом на льняной подкладке, суконные штаны, две исподние рубахи, шапку, грубые рукавицы, холщовый мешок и жестяную кружку с продавленным боком.

Я сложил всё это на койку и некоторое время просто смотрел на выгруженную кучу.

За всю жизнь у меня не было столько вещей разом. В лоденском приюте всё имущество сироты умещалось в одном ящике на девятерых, и половина того ящика считалась общей. А тут лежали целые ворохи сукна и холста, и всё это принадлежало мне одному. От этого внутри стало не по себе — как в медовой лощине, когда всё слишком хорошо.

Подъёмные выдавали после обеда, в той же комнате с крашеными панелями, где три дня назад меня поверяли.

За столом сидел казначейский чиновник в тёмном сюртуке, рядом писарь со свежей ведомостью, у входных дверей стоял караульный с ружьём. Ленца не было — уехал на дальний пункт поверять следующую партию.

— Марк, лоденский, номер восемьдесят шесть, — зачитал чиновник, скрипя пером. — Дар воды, глубина Кромка. Подъёмные — двести крон.

Он отсчитал из деревянного ящичка пачку бумажек. Синие, потёртые на сгибах, с водяным знаком княжества, по двадцать крон каждая.

— Из них удержано, — произнёс он, не поднимая глаз от листа. — За выданное обмундирование — одиннадцать крон. За довольствие сверх уставных трёх суток — три. Итого к выдаче сто восемьдесят шесть. Распишись здесь и вот здесь.

Я расписался.

Сто восемьдесят шесть крон легли в ладонь тонкой пачкой, тёплой от чужих рук и пахнущей старой бумагой.

Брам в приюте получает столько за полтора года бессменной службы. За такие деньги в Лодене покупают добротный дом с участком на окраине, если не привередничать. Я держал эти бумаги и честно ждал внутри хоть какой-то радости или облегчения, но радости не было. Было только сухое, ясное понимание: теперь у меня есть то, что можно отнять.

— Следующий! — гаркнул писарь.

Я отошёл от стола, аккуратно засунул пачку за пазуху и прижал сверху локтем.

Правило приюта: если у тебя появилось что-то ценное, никто не должен видеть, где ты это держишь. Его не надо выдумывать и не надо нумеровать — его выдают вместе с первой пайкой казённого хлеба.

В город нас выпустили на три часа, по двое и по трое, с увольнительными записками в руках. Марш до Соляного моста и обратно, ровно к вечерней поверке.

Меня повёл Брам.

За воротами расположился Виндхольм — серый, мокрый, каменный город, с трамвайными рельсами вдоль набережной и высокими телеграфными столбами. В воздухе густо пахло углём, лошадиным потом, сырой мостовой и тухлой рыбой из порта. По улице шли люди. Их было много. Они толкались, о чём-то спорили, покупали горячие калачи с лотка, и никому из них не было дела ни до чёрного песка, ни до врат, ни до того, что вчера двадцать пять сосновых ящиков увезли из лагеря задним двором.

Я шёл посередине тротуара и держал спину колом.

За два года любой резкий звук за спиной означал мгновенный выбор: нож, тьма или бег. Здесь за спиной дребезжал трамвай на повороте, орал мальчишка-газетчик, где-то в глубине двора стучали молоты по железу. Шея у меня закаменела к третьему перекрёстку.

— Дыши, — сказал Брам, не оборачиваясь.

— Я дышу.

— Ты крадёшься. — Он сплюнул под ноги на брусчатку. — Иди как человек, на тебя прохожие оглядываются.

Я попробовал идти как все эти люди в пальто и шляпах. Получилось так себе.

Лавка стояла в узком переулке за Соляным мостом, в полуподвале. Три каменные ступеньки вниз, тяжёлая дверь с медным колокольчиком, на вывеске выцветшими буквами — «Кноп. Скупка и оценка». В витринном окне лежали карманные часы без стрелок, подсвечник, чей-то военный кортик и отдельно, на потертой бархатной подушке, кусок серо-зелёного хитина размером с взрослую ладонь.

Я остановился перед витриной.

— Знаешь эту лавку? — спросил я.

— Все знают, — сказал Брам. — Тут вводных обирают уже лет тридцать. Ты только молчи и не кивай. Кивнёшь — он тебе половину цены сразу скинет.

Кноп оказался маленьким, лысым и очень чистым.

Белые манжеты, серый суконный жилет, круглые очки на цепочке. Руки аккуратные, сухие, с коротко остриженными ногтями. Он глянул на нас поверх стекол, сразу отложил свежую газету и снял очки с носа.

— Приютский, — произнёс он. — И воспитатель. Из аномальных?

Я промолчал. Брам за моей спиной тоже сжал губы.

— Ну-ну, — сказал Кноп. — Молчать — это правильно, у вас подписка. Выкладывайте, что принесли из-за врат.

Я развязал плотную тряпицу и выложил на деревянный прилавок всё, кроме двух вещей.

Два жала гнездовых сторожей, чёрные, с бурым лаком у основания. Три пластины помельче, снятые с падальщиков. Обломок клешни фунта на три, с сочной зеленью по излому. Костяной резец с обмотанной тряпкой рукоятью.

Кноп надел очки обратно.

Он взял первое жало, взвесил на ладони, постучал ногтем у основания, поднёс к лампе. Достал из нижнего ящика пузырёк, капнул на срез прозрачной каплей, подождал минуту и вытер ветошью.

— Не тлеет, — пробормотал он себе под нос. — Хорошо.

— А должно?

— Должно, парень. Всё, что растёт, гниёт и тлеет. — Он положил жало на сукно и взялся за клешню. — А этот хитин лежит у меня двадцать лет и не меняется. Ни в весе, ни в цвете. Оттого его и берут: из него выходит инструмент легче стали, и ржавчина его не берёт. Кузнецы за него дерутся, только молча.

Он поднял клешню обеими руками, покачал на весу и опустил на прилавок.

— Тридцать пять.

— Пятьдесят.

Скупщик улыбнулся. Улыбка была мягкая, а глаза — как у Ленца, когда тот считал фляги с водой перед выходом.

— Пятьдесят я даю за целую конечность, а у тебя обрубок. Тридцать восемь.

— Сорок пять. Посмотрите на просвет ещё раз: там слой в три пальца, вы такой в прошлом году не видели.

— А ты откуда знаешь, что я видел в прошлом году?

— Не знаю. Но вы сами сказали, что оно у вас двадцать лет лежит, — значит, редкая штука.