Воины сновидений 1

Каменная громада качнулась. Стекло под её лапами пошло густой белой паутиной трещин, брызнуло крошевом. По всему исполинскому телу стража, от вытянутых вперёд когтистых лап до нависшей тяжёлой морды, прошла долгая, мучительная судорога. Глубокая, медленная. Будто под мёртвым холодным камнем впервые за тысячу лет шевельнулось что-то живое, тёплое, накрепко забытое. Вековая серая пыль посыпалась с его широких плеч водопадами. Раздался жуткий, скрежещущий звук трущихся друг о друга валунов. Тяжёлые каменные веки дрогнули с хрустом крошащейся породы и приподнялись.

И в бездонной темноте под ними, там, где я привык видеть одну лишь холодную, пустую оценку бесстрастного весовщика, вспыхнуло вдруг совсем иное.

Живое. Острое. Узнавание.

Он услышал.

Впервые за все свои глухие каменные века он услышал собственное имя, произнесённое вслух живым, человеческим голосом. И вспомнил, ошеломлённо, страшно, что оно у него когда-то было. Что он когда-то был кем-то, а не просто куском скалы на вечном сквозняке.

Я не знаю, что видит камень, у которого начисто выбито лицо. Но в тот единственный миг мне почудилось, будто вся эта каменная гора развернулась ко мне своим слепым, жадным вниманием. Бездушный весовщик из взгляда пропал. Осталось живое, ошеломлённое, почти человеческое — как у человека, которого через шумную, равнодушную толпу вдруг громко окликнули по имени, забытому им самим давным-давно. Тысяча лет стылого одиночества стояла в этом немом внимании.

Я вернул ему то, что украли зубилом. Я сказал вслух, на всю мёртвую равнину: ты был. Ты не пустое место при дороге, не безликая глыба над засыпанной могилой. Ты — Хор-эм-Ахет, страж горизонта. И я, приютский огрызок без роду, без племени, без собственной фамилии, стоя на стёртых ногах, тебя вспомнил и назвал.

Это длилось всего один короткий удар сердца. Воздух зазвенел.

А потом на него сверху обрушилась пожирательница.

Она почуяла. Мгновенно поняла, своей слепой голодной сутью, что добыча ускользает из-под самого носа. Что безымянный кусок камня вдруг обрёл имя, за которое можно уцепиться, как за канат, и удержаться на этом свете.

Тварь метнулась вперёд, разом отбросив всю свою ленивую, вечную, тягучую неспешность. Чёрная маслянистая туша взвилась над стеклом жуткой волной в три моих роста, закрыв собой небо. Разинула слепую бездонную пасть, из которой несло абсолютным, пронизывающим небытием, — и рухнула на каменного стража, чтобы сожрать его. Вместе с новым именем. Прямо сейчас, немедленно, пока оно не приросло, пока не срослось с камнем намертво, пока его ещё можно выдрать с корнем и стереть.

— Марк! — отчаянно крикнула Сандра сзади. — Она поняла! Она идёт добивать, скорее!

Я стоял между ними. Тощий, ободранный, в грязной куртке, полуслепой от чёрного отката. С бесполезным куском железа, валяющимся под ногами, и чужим древним именем на сухом языке.

Имя я собрал. Назвал. Вернул хозяину.

Но одного этого было мало, я чуял это всем нутром, до ломоты в костях. Имя надо было ещё удержать. Не дать стереть его в тот единственный, тонкий, как птичий волос, миг, пока оно не приросло к камню намертво, не пустило корни в скалу.

А удержать его было нечем. Совсем нечем. Ни мечом, ни тьмой, ни хитростью.

Только собой.

Что ж. Собой так собой. Велика цена за приютского. Отличный план на вечер.

Встать между стёртым стражем и стирающей смертью, между древним обретённым именем и древним голодом, расставить ноги шире и держать.

Держать, как я держал всю эту чёртову дорогу двух девчонок, что стали мне дороже собственной шкуры.

Как держал на потном шнурке четверых мёртвых, которых больше некому в этом мире помнить.

Как держал спину под его каменными весами, когда хотелось просто лечь на стекло и сдохнуть.

Я умел только это, всю мою рваную, штопаную жизнь, — держать то, что все прочие бросают за ненадобностью или от страха. Больше я толком ничего и не умел. Ни драться как Эрик, ни слушать мир как Сандра. Но, может статься, только это здесь и требовалось.

И где-то на самом краю моей собственной памяти, там, под черепом, где ещё минуту назад стояло что-то моё, тёплое, родное, — я вдруг нащупал зияющую пустоту.

Маленькую. Гладкую. Чистую. Точно такую же, как вылизанное стекло за спиной пожирательницы. На месте чего-то своего, что было там ещё нынче утром, а теперь стёрлось начисто, ушло без следа, уступив место чужому тяжёлому имени. Я не помнил, что там было. Помнил только, что там что-то было, — и вот его нет. Только сквозняк гуляет по пустым комнатам памяти.

Что там было? Чьё-то лицо из тех немногих, что перепали мне за сиротскую жизнь? Слово, сказанное однажды по-родному, которое я бережно прятал на чёрный день? Запах пыльной травы за оградой приюта? Я не знал и уже не узнаю никогда. Оно ушло туда же, куда я сам когда-то отправил у реки память о шестьдесят восьмом, — в ледяную пустоту, из которой не возвращаются.

Тогда из меня вынули память о чужом мертвеце, чтобы спасти мне шкуру. Теперь моё собственное, живое, утекало само собой, в уплату за чужое обретённое имя. Собирая мёртвого, я расплачивался живым. Собой. По кусочку. Мелкая монета в торге с вечностью.

И странное дело: своё отдавать было почти не больно. Куда легче, чем чужое.

За чужих я цеплялся грязными руками и зубами, до крови под ногтями. А себя мне было не так уж и жалко. Население один человек. Не велика потеря. Одним обрывком в этой бесконечной книге больше, одним меньше — кто заметит.

Я не стал поднимать чёрный меч со стекла. Проку от него не было никакого, рубить тут было нечего. Я просто сжал кулаки так, что нестриженые ногти впились в ладони. Я вдохнул стылый, пахнущий озоном и тленом воздух до самого дна лёгких. И позвал тьму.

Тихо, без надрыва, из самых последних жил, для дела, какого ещё ни разу не пробовал за все два года на изнанке.

Не ударить ею. Не спрятаться под ней трусливо.

Удержать.

Я упёрся сапогами в скользкое, подрагивающее стекло и весь подобрался, готовясь к удару. Имя названо. Осталось теперь одно — его не отдать.

Времени горевать о забытом куске себя не осталось ни капли. Пожирательница падала на нас с чёрного неба, как рушится подрубленная каменная башня, — огромная, слепая, голодная, неотвратимая. И я поднял ей навстречу всё, что у меня ещё оставалось.

Тьму под кожей. Голые кулаки. Только что собранное чужое имя. И себя самого, всего, до последней капли, без остатка.