Страница 304 из 338
Меч не берёт. Тьма не идёт. Воды нет ни капли. Сил не осталось ни на один замах. Я стоял на стеклянной равнине перед древней голодной смертью безоружный по-настоящему, до конца, впервые за очень долгое время, — и она надвигалась на нас, не торопясь, вразвалку. Потому что твёрдо знала: спешить незачем. Добыча никуда не денется. Камень не убежит. И я никуда не денусь.
Я оглянулся — коротко, дёргано, на один глухой удар сердца.
Ариана лежала на коленях у Сандры, запрокинув голову. Грудь её едва-едва приподнималась, дыхание вырывалось мелкими, жалкими толчками, со свистом протискиваясь сквозь стиснутые зубы. Кожа стала серой, как дорожная пыль, под глазами залегли чёрные провалы. Она больше не звала брата. Не просила пить, не цеплялась пальцами за одежду. Просто догорала, тихо и покорно, как догорает забытая лучина на ветру.
А Сандра сидела на стекле и держала её голову. Прямая, напряжённая как струна. Слепое лицо было жёстко повёрнуто к чёрной туше, белёсые глаза распахнуты, губы сжаты в узкую белую нить. Она слушала пожирательницу. Торопить меня она перестала. Она умела слушать, эта девчонка. Поняла по звуку моих шагов, по скрипу зубов, что я не уйду. И осталась со мной. Слепая, безоружная, вымотанная до предела, над умирающей подругой, — потому что бросать своих было не в нашем обычае. Ни у неё, ни у меня. Для того мы втроём и держались всю дорогу, вытаскивая друг друга из грязи, крови и пасти тварей, что каждый стоял за всех. До упора.
Я перевёл взгляд на каменного стража.
Он ждал. Исполинский сфинкс не звал на помощь, не пятился, не молил о пощаде. Он даже не шевельнулся. Застыл серой шершавой громадой над братской могилой из стёртых лиц, как стоял тут целую вечность, опираясь на вытянутые тяжёлые лапы. Он встречал свою погибель так же покойно и безропотно, как встречал всё за эти долгие каменные века — ветер, пыль, дожди и чужие смерти. Ему нечем было защищаться. Ему нечем было держаться за жизнь.
У него не было имени.
И вот тут во мне что-то щёлкнуло.
Встало на место с громким, почти физическим скрежетом, как вправленный вывихнутый сустав. Будто кто-то дёрнул за невидимую нитку, намертво стягивая разрозненные куски в один тугой узел.
У него не было имени.
Вот в чём было всё дело. Вся суть, вся проклятая соль. Вот почему пожирательница шла к нему так уверенно, так неумолимо и лениво-спокойно, словно мясник к привязанному телёнку. Безымянного не за что удержать на этом свете. Его не окликнешь по имени в толпе, не позовёшь, не выдернешь за шкирку из беды. Имя — это крючок, за который цепляется само бытие. Это толстый железный гвоздь, на котором висит человек в этом мире. Нет имени — не за что зацепить, не за что ухватить, пальцы соскользнут по гладкому. Она сотрёт его легко и чисто, в один глоток, как ночной сквозняк задувает свечу, у которой нет фитиля. Раз — и темно. И на стекле гладко, и будто не горело вовсе.
А если вернуть фитиль?
Мысль была дикая. Сумасшедшая. Невозможная. Как вернуть то, что безжалостно выжгли зубилом сотни лет назад? То, что стёсано, сбито с камня чужими грубыми руками до ровной ямы? Имя ведь не воскресишь, не слепишь наново из затхлого воздуха и дорожной пыли. Придумаешь новое — тварь не поверит, сожрёт и дешёвую подделку, и тебя заодно.
Но я и не собирался лепить наново. Я собирался вспомнить.
А вспоминать стёртое, вычёркивать забвение, вытаскивать чужие имена из праха, крови и грязи — это было моё ремесло. Единственное, в котором я на этой изнанке стал, чёрт побери, настоящим мастером. Может, за тем меня сюда и вело всю дорогу — через казёнку приюта, через вонь и тесноту эшелона, через два долгих года песка, пота и чужих смертей. Чтобы я дошёл до этого конкретного камня на краю света и вспомнил его.
Я перестал думать про бесполезный меч и про скулящую тьму. Бросил их — они тут были ни к чему. Здесь требовался другой инструмент. И я взялся за то единственное, что умел по-настоящему. За то, что делал два года подряд, изо дня в день, сам толком не понимая, на кой чёрт я упираюсь. За то, ради чего, как я вдруг ясно осознал, и таскал всю эту дорогу чужие холодные жестянки на шее, стирая кожу в кровь.
Я стал собирать его имя.
Я закрыл глаза. Они мне сейчас только мешали. Врали, показывая наступающую чёрную смерть, отвлекая страхом, подсовывая слабость. Я зажмурился до цветных пятен и раскрыл ту книгу, которой был сам. Книгу мёртвых имён, единственную на всю эту глухую, отшибленную изнанку. И начал складывать, осколок к осколку, кусок к куску, всё, что видел за два года пути. Всё, что казалось тогда пустым, случайным сором под ногами, причудами старого мира, а было на деле обломками одного огромного, разбитого вдребезги, затоптанного в пыль слова.
Зверь у молний.
Я вспомнил его. На всех трёх древних фресках, что попались мне за долгую дорогу, его рисовали в одном и том же месте.
Первый раз — во дворе семи входов, среди старых осыпающихся мёртвых кварталов. Я помнил, как мы прятались там от патруля, вжимаясь спинами в холодную кладку. На облезлой стене он горбился над третьим проёмом, массивный, безликий, и стерёг подступы, упираясь лапами в нарисованный порог.
Второй раз — в поле мёртвых домов, куда пёсьеголовые слуги волокли спящих серой рекой. Я до сих пор помнил едкий запах той пыли в носу и глухой, ритмичный стук барабанов, от которого ныли зубы. На той фреске он развалился у самой кромки, там, где выбитая дорога упиралась в глухую стену изломанных молний.
Третий раз — в доме-храме, где мы до одури дрались с шакалами и хоронились от осады, глотая спёртый, отдающий медью воздух. На длинной стене суда, среди десятков других стёртых фигур.
И всякий раз — у самого края. У выхода. Там, где земля обрывается и в небо бьют ослепительные огненные плети. Он всегда сидел там, на границе, на пороге, на кромке двух миров. Страж края. Тот, кто стережёт горизонт и не пускает чужих без спросу, взвешивая души на невидимых весах.
Горизонт.
Я открыл глаза на миг и посмотрел за спину сфинксу. Туда, где фиолетовые, яростные молнии без устали хлестали из тьмы небесной в тьму земную, вспарывая сухой мрак. Вот он, горизонт. Край света. Выход в живой мир, где люди спят в кроватях, а не на камнях. Место, где встаёт и садится то, чего в этой вечной ночи изнанки не бывает и быть не может, — солнце. Дневной свет. Тепло на коже. Страж стоял спиной к этому горизонту, лицом к пришедшим из тьмы, и держал заветный край сотни, тысячи лет. Никого не пуская даром. Он и был — этот горизонт. Тот, кто на горизонте. Тот, кто на краю.