Воины сновидений 1

Глава 49. Короткий ход

Я рванул к ним прежде, чем понял, что бегу. Тело давно выучило эту дурную привычку наизусть: сначала срываться с места на чужой вопль, а потом уже спрашивать дурную голову, зачем. Ноги сами понесли меня на этот сдавленный крик — как тогда, в самую первую ночь на изнанке, когда я в панике свернул не в тот коридор и опоздал навсегда. Кости, отбитые в ночной мясорубке, заныли от первого же шага, но рывок уже было не остановить. Тело всегда срывалось раньше.

Стекло под сапогами было гладким, залитым едкой утренней сыростью. Я скользил, оскальзывался на плоской, блестящей, как лед, корке, ловил равновесие нелепо раскинутыми руками, сдирая ладони в кровь о невидимые твердые грани. Каждая кость орала в голос. Мышцы бедер сводило дурной судорогой от напряжения. Моя собственная тьма сидела глубоко под ребрами, выедая остатки тепла, тянула к земле так, будто к обеим щиколоткам намертво привязали по пудовому жернову. Полтораста шагов до стоянки ватаги. Всего полтораста долбаных шагов. Вчера, до всей этой кутерьмы, я бы покрыл их за половину минуты, даже не сбив дыхания. Сейчас я одолевал этот ничтожный кусок равнины, как пьяный калека штурмует обледенелую лестницу в казенке: жалкими, рваными рывками, оступаясь, харкая стылым, царапающим горло воздухом. Меч я выхватил на ходу — сам не помню как, просто пальцы привычно сомкнулись на потертой рукояти, — и черный тяжелый клинок теперь мотался в руке бесполезной палкой, ловя на лезвие тусклые, мертвенные блики дальних фиолетовых зарниц.

— Эрик! — заорал я. Горло саднило от сухости, голос сорвался на сиплый, жалкий лай. — Не смей!

Он даже не обернулся. Только широкие плечи под курткой чуть сдвинулись, лениво подстраиваясь под работу.

На бегу мелькнула шальная, отчаянная мысль — рвануть тьму. Выплеснуть всё, что есть, накрыть их чернотой прямо отсюда, вслепую, сбить с ног, ослепить, заморозить до костей. Я тут же задавил её, с силой скрипнув зубами. Мой внутренний колодец зиял пустотой, вычерпанный до самого сухого дна ночным боем с тварями. Рвани я силу сейчас, на пустой желудок и сбитое дыхание — она бы просто дожевала меня самого за пару секунд и выплюнула сухую шкурку, а девочки остались бы совсем одни на этой бесконечной мертвой глади. Да и что моя тьма против ножа, который уже занесен для удара? Пока я буду городить свой черный балаган, тянуть тени из-под камней, Эрик трижды успеет полоснуть по мягкому. Оставался только бег. Слепой, безнадежный, жалкий бег на чугунных, непослушных ногах.

Я видел всё до последней проклятой мелочи и ничего не мог поделать. Зрение на изнанке всегда обострялось именно тогда, когда лучше было бы ослепнуть. Я видел, как Эрик присел над сжавшимся на земле Тимкой на корточки — буднично, по-хозяйски, без широкого замаха и без всякой злобы. Будто собирался разделать тушу барана на приютской кухне. Видел, как ватага стояла плотным кольцом и тупо пялилась в стекло, себе под сапоги. Все шестеро. Здоровые, живые, целые мужики. Никто не поднял руки, чтобы остановить вожака. Никто не подал голоса, не окликнул, не отвел Эрику руку. Стая всегда безошибочно чует, когда вожак решает покормить равнину чужим мясом ради общего блага, и всегда послушно смотрит в сторону.

Мне оставалось бежать шагов тридцать, когда Эрик пустил нож в дело.

Он крепко знал свое ремесло. Никакой лишней возни, никаких криков и неумелого зверства. Одно короткое, быстрое, выверенное движение лезвием поперек тонкого горла — и всё. Тимка дернулся всем своим тщедушным, костлявым телом, коротко, страшно булькнул, захлебываясь собственным криком. Темная, густая кровь толчками хлынула на бледное стекло, мгновенно растекаясь широкой неровной лужей. Густой пар поднялся от нее в холодном неподвижном воздухе, пахнуло железом, солью и сырым мясом. Пацан резко обмяк на чужом грязном плаще, его тонкая цыплячья шея неестественно свернулась набок, как у битой птицы. Пальцы еще секунду скребли по глади, тщетно пытаясь за что-то уцепиться в этом мире, а потом навсегда замерли.

Я встал. Просто остановился как вкопанный, так и не добежав. Колени подогнулись, ноги отказали сами, наотрез отказавшись делать следующий шаг к трупу.

Тридцать шагов. Всего тридцать жалких шагов я не одолел. Всю мою паскудную жизнь мне фатально не хватало этих треклятых тридцати шагов, этих двух коротких ударов сердца. И там, где мне их не хватало, на земле всегда кто-то оставался лежать.

А стекло пило свежую кровь.

Темная, дымящаяся лужа не растекалась дальше и не бралась коркой на жестком морозе, как положено нормальной крови остывающего тела. Она уходила вниз. Впитывалась в ледяную, непробиваемую гладь так же легко и жадно, как весенний ливень уходит в сухую, потрескавшуюся землю. И там, куда она просачивалась, мертвая равнина начинала меняться на глазах. Стекло мутнело, теряло свою вечную звенящую твердость, шло крупной, тяжелой рябью. У самых мысков сапог Эрика, где натекло гуще всего и где красное пятно было почти черным, гладь поплыла, размягчилась, будто кто-то огромный и невидимый тяжело подышал на замерзшее зимнее окно.

В этой кровавой мути с тихим, влажным треском проступила щель.

Сначала — просто тонкая черная линия, похожая на волосок. Потом она дрогнула, раздалась в стороны, дыхнула стылым, потусторонним холодом прямо из недр изнанки. Она росла на глазах, с хрустом вытягивалась вбок, мимо каменных обломков, прямо к дальней гряде, где непрерывно били в низкое небо слепящие фиолетовые молнии.

Короткий ход. Воровская тропа. Прямиком к долгожданному выходу, к чистой воде, к спасению. Мимо огромного каменного стража, мимо его невидимых весов, мимо всех проклятых вопросов, которыми он до костей мурыжил должников.

Я медленно поднял глаза на сфинкса. Каменная громада сидела всё так же неподвижно, нависая тяжелой горой над впаянной в стекло братской могилой. Страж не шевельнул ни единым когтем. Он не мешал Эрику творить его грязное дело. Не гнал его под лед за нарушение правил, не карал, не задавал своих невыносимых загадок, от которых лопалась голова. Он просто смотрел своими пустыми, выветренными глазницами, как этот человек платит цену, и молча принимал плату. Чужую, живую, еще дергающуюся в жилах мальчишескую кровь. Кровь пацана, которому сам же Эрик пару часов назад сухо пожалел лишнего глотка тухлой воды.