Страница 245 из 338
Ариана не могла. Я ясно видел её лицо — она не упрямилась из гордости, не ломалась для вида. Она физически не могла. То, что она прятала всю свою жизнь под выученной, вежливой улыбкой наследницы старого дома, приросло к ней насмерть, пустило корни в органы. И вырвать это из себя на потеху пустошам ей было во сто крат страшнее, чем просто молча умереть. Знал я таких людей в приюте. Да что там, я и по себе это прекрасно знал.
И тогда я окончательно понял, что придётся первым лезть мне.
Не за неё лезть — за неё расплатиться нельзя, каждый платит исключительно своим дерьмом, это я уже намертво усвоил на собственной шкуре. А полезть, чтобы просто показать. Чтобы она своими глазами увидела: это возможно. Можно запустить руку глубоко под рёбра, достать оттуда самое чёрное, самое стыдное, назвать его вслух при живых людях — и, чёрт возьми, не сдохнуть от этого на месте.
Я полез под рубаху, но на этот раз не за спасительным номерком. Я полез гораздо глубже. Туда, в самый тёмный угол души, где у меня лежало то, в чём я не рисковал признаваться даже самому себе тёмными ночами. Не то что этим девчонкам.
Я решительно отпустил её и шагнул обратно под балку. Сам. Добровольно. Коромысло немедленно радостно качнулось, и та же невидимая тяжесть с силой потянула меня вниз.
— Ладно, — сказал я. Громко. Так, чтобы эхо ударилось о камни. В гудящий монолит, в безликих судей, в чёрное, разорванное молниями небо. — Ладно. Слушайте, ублюдки. Раз вам так надо — слушайте.
Я сглотнул ком в горле. Было страшно. До тошноты.
— Я собираю мёртвых, — начал я, и горло сразу стянуло спазмом, словно на шее затянулась удавка. — Жестяные номерки. Ношу их связкой на шее, помню каждое лицо, говорю всем направо и налево, что делаю это потому, что больше некому. Что я добрый. Что я их единственный верный сторож.
Белое перо чуть дрогнуло в левой чаше. Самую малость. Камни слушали.
— Враньё, — я заставил себя смотреть прямо перед собой. — То есть не всё из этого враньё. Но это не вся правда. А правда вот какая, судьи. Час назад я отдал одного из них. Шестьдесят восьмого номера. Своими собственными руками снял его номерок с шеи и положил клювастой твари-учётчику на каменный стол, чтобы нас троих пропустили через реку. И этого парня не стало. Совсем. Я даже имени его не помню теперь, кто он был, как выглядел. И знаете что самое паршивое? — Мой голос сел до хрипа, царапая глотку. — Я ведь выбрал самого чужого. Холодно, расчётливо выбрал. По уму. Того, кого мне меньше всего в этой жизни жалко. Я стоял там и прикидывал в уме, кем из своих мертвецов мне обойдётся дешевле заплатить. Как торгаш-лавочник, торгующийся за кусок гнилой рыбы.
Цепь подо мной чуть-чуть подобралась, натянулась струной. Перо пошло вниз. Едва заметно, на пару дюймов.
Я набрал в грудь спёртого воздуха. Дальше было хуже. Дальше было то самое, чего я и вправду не говорил вслух никогда. Ни Сандре, ни Ариане, ни одной живой душе.
— И ещё, — сказал я, чувствуя, как дрожат руки. — Тьма. Та сила, что во мне. Я кошмарник. За это в приличных городах жгут на костре, без суда и следствия, я это прекрасно знаю. Но это ладно, это не то. Самое тяжёлое — другое.
Я крепко зажмурился. Так почему-то было чуточку легче выдавливать из себя гной.
— Мне это нравится. Вот в чём всё дело. Когда я выхожу на охоту, когда моя тьма идёт со мной заодно, когда я бью в полной темноте и попадаю, и какая-нибудь тварь осыпается мёртвым чёрным песком, — мне от этого хорошо. Мне сладко. По спине идёт тёплая волна, и я чувствую себя… сильным. Не вечно загнанным приютским крысёнышем, который всю свою дрянную жизнь ждёт пинка сапогом от тех, кто крупнее, а по-настоящему сильным. Властным. И я боюсь этого чувства больше, чем всех ваших тварей вместе взятых. Боюсь, что однажды мне всё это понравится так сильно, что я перестану считать, кого убивать можно, а кого нельзя. Что я стану точно таким же, как он.
— Как кто? — очень тихо, робко спросила Сандра откуда-то сбоку.
— Как Эрик, — сказал я, открывая глаза. — Тот самый Эрик, который прямо сейчас идёт за нами по пятам. Я его всю дорогу строю из себя презирающим. За то, что у него вместо живых людей — мёртвый устав. За то, что он деловито считает живых на доли, на паи, а слабых спокойно бросает подыхать на песке. А правда в том, что я его презираю только потому, что узнаю в нём себя. Он — это я. Я, который в глубине души не свернул бы на крик в темноте. Который не отдал бы слепой девчонке на колодце свои четыре последних глотка. Между нами вся разница лишь в том, что я однажды, сдуру, свернул. Один-единственный раз. А хочется-то мне — жить как ему. Проще. Сытнее. Без этой ноющей тяжести чужих жизней на шее.
Я выдохнул и уставился на весы.
Перо опускалось.
Медленно, торжественно, ровно белое перо шло вниз, а пустая цепь со сколотым камнем поднималась. И то невыносимое, свинцовое, что тянуло меня к сырой земле, отпускало мои рёбра с каждым сказанным словом. Не потому, что я вдруг чудом очистился или стал лучше. Я не стал. Я всё тот же кусок дерьма. Всё, что я только что сказал, осталось чистой, неприглядной правдой. Теперь это дерьмо лежало снаружи, на всеобщем обозрении, чётко названное по имени, — и оно больше не давило меня изнутри.
Массивное коромысло весов качнулось последний раз — и встало. Идеально ровно. Перо и пустая железная цепь — вровень, на одной линии.
Подо мной перестало тянуть. Совсем.
— Проходи, — проскрипело из глубины камня. Это был даже не голос — будто сами испещрённые трещинами плиты глубоко выдохнули пылью веков. — Твоё сердце взвешено. Оно тяжёлое, спору нет. Но ты не солгал ни единым словом о его тяжести. Иди.
Я деревянными ногами сделал шаг из-под балки. Ноги, на удивление, держали крепко. Меня и вправду будто физически облегчили — отрезали кусок плоти, как тогда, у реки. Только там выдрали с кровью и мясом, а этот древний суд снял тяжесть тихо, аккуратно, моей же собственной дрожащей рукой. Сам всё отдал. Стыдно было так, что уши горели адским жаром. Сандра всё это слышала. Ариана слышала каждую букву. Теперь они обе знали обо мне самое худшее, самое грязное.
Но я был жив. И я был по эту сторону весов.
— Видела? — сказал я Ариане хриплым, каркающим голосом, утирая мокрое лицо рукавом. — Никакая молния с неба не ударила. Я не сдох. Я просто сказал это вслух, и всё. Твоя очередь, принцесса. Давай.
Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами так, будто видела впервые в жизни.