Страница 166 из 338
Она медленно, словно во сне, в вязком кошмаре, подняла дрожащую правую руку. Коснулась своего уха. Пальцы неуверенно обвели раковину. Затем посмотрела прямо на меня. Я знал, я всем телом чувствовал, что она предельно внимательно смотрит на мои губы, отслеживая их движение.
— Я ничего не слышу, — сказала она ровным, абсолютно безжизненным голосом, в котором не осталось ни человеческих интонаций, ни высоты, ни громкости. Это был голос глухого от рождения человека. Голос сломанного механизма, из которого вынули главную пружину. — Тишина. Абсолютная. Глухая. Как в могиле.
Я замер, как пригвожденный. Руки на ее плечах мгновенно онемели, словно отнялись. Ариана рядом со мной шумно, с влажным всхлипом втянула воздух сквозь стиснутые зубы.
— Это цена, — Сандра неотрывно читала по моим губам, хотя я не произнёс ни звука, просто приоткрыл рот в тупом, зверином ошеломлении. — Моя цена за намеренный вход. За то, что нагло взломала запертую дверь вместо того, чтобы ждать. Это пройдёт. Должно пройти. Когда отпустит — не знаю. Может, скоро, может, нет. Но пока… пока я глухая, как придорожный камень. Марк.
Она вцепилась в мою руку так, что её короткие, обломанные ногти пробили жесткую ткань куртки и впились мне в кожу до крови.
— Пока я глухая, ты — мои уши. Понял меня? Кивни, если понял.
Я медленно, очень отчетливо кивнул головой. Вверх. Вниз. Чтобы она точно увидела это движение сквозь свою и мою серую пелену.
Слепой, ни на что не годный проводник и абсолютно глухая пророчица. И до смерти истощенная аристократка в придачу. Воистину, отличная пара для неспешных вечерних прогулок по преисподней. Можно открывать бродячий цирк уродов. Мы бы собирали аншлаги в любом портовом кабаке, рассказывая небылицы.
Она наконец отпустила мою кровоточащую руку, тяжело, со свистом вздохнула и бессильно привалилась спиной к моему правому плечу. Вся её былая армейская жесткость, вся её солдатская выправка испарилась, как утренний туман над болотом. Я чувствовал спиной, как её сердце бьётся частыми, мелкими, паническими ударами — как пойманная в силок мелкая птаха, предчувствующая скорую смерть от ножа охотника.
Мы сидели на песке, тесно, до боли прижавшись друг к другу. Три отбракованных, никому не нужных куска человечества, которые по всем законам вероятности должны были сдохнуть в придорожной канаве еще вчера.
Секрет Сандры, мой уродливый секрет — всё это вязало нас теперь крепче любого армейского устава, прочнее любого гильдейского договора, написанного на крови. Это был абсолютный анти-Эрик. Правильный, выслуживающийся ублюдок Эрик бы немедленно, с чувством блестяще выполненного долга доложил обо всем по форме своему начальству. Эрик бы сдал нас всех в карантин при первой же возможности, не моргнув глазом, просто потому, что так строго положено по параграфу писаной инструкции. Потому что порядок, чистые сапоги и устав для таких всегда важнее живых людей.
Но мы были не Эрик. У нас не было никаких инструкций и приказов. У нас была только эта бесконечная, мертвая степь, наш пятнадцатый привал и пустая железная фляга, бесполезно валяющаяся в пыли.
— Я не видела никакого чёрного песка, — вдруг совершенно спокойно, с ровной, чеканной, ледяной дикцией старой дворянской школы, произнесла Ариана. Она смотрела прямо перед собой в темноту, сложив руки на коленях. — И я понятия не имею, о какой тьме вы сейчас говорили, Марк. Моё зрение, вероятно, совсем подвело меня из-за крайнего переутомления. Бывает.
Я скосил на неё глаза до режущей боли в висках. Её профиль был страшно размыт, серое пятно на черном фоне, но я мог поклясться собственной жалкой душой, что уголок её сухих, потрескавшихся губ дрогнул в легкой, почти незаметной улыбке.
Я перевёл взгляд на Сандру. Повернул голову так, чтобы она четко видела моё лицо в серой мути, и, намеренно медленно, преувеличенно четко артикулируя губами каждое слово, произнёс:
— А она… ничего… не слышала… про твои… видения.
Сандра прищурилась, до боли в глазах впиваясь взглядом в мой рот сквозь серую, грязную муть, и коротко, резко кивнула. Мы поняли друг друга без единого произнесённого вслух слова.
— А я, — добавил я в пустоту, тяжело глядя на вмятую железную флягу, жалко валяющуюся в пыли прямо у наших грязных сапог, — я вообще всегда был плох в арифметике. Я в упор не помню, сколько глотков там на самом деле было. Три? Пять? Ни одного? Память отшибло напрочь.
Клятва трио. Не видела, не слышала, не считал. Это соглашение не было красиво оформлено на хрустящей гербовой бумаге с золотыми вензелями, не было торжественно скреплено кровью из порезанных ладоней или тяжелыми сургучными печатями государственного нотариуса. Но это был бетонный, несокрушимый монолит, на который теперь, шатаясь от смертельной усталости, намертво опирались все наши жалкие жизни.
Я сидел на холодном песке и отчётливо чувствовал странную, давящую, почти физическую тяжесть в самом центре груди. И это была вовсе не моя прикормленная, ручная тьма, которая сейчас послушно спала, свернувшись тугим клубком. Это было нечто куда более новое. И куда более опасное, чем любая голодная тварь областей.
Всю свою осознанную жизнь я был один. В вонючем сиротском приюте, где каждый черствый кусок хлеба нужно было с боем выгрызать зубами у старших, а спать — вполуха, чтобы не задушили во сне. В казённом, безжалостном училище, где любая показанная слабина автоматически означала, что тебя до полусмерти забьют в дальней умывальне сапогами. В тесных, пропахших кислым потом эшелонах, везущих нас, как безымянный скот, прямо на убой. Я выжил исключительно потому, что всегда был идеально замкнутой системой. Я никого не пускал внутрь своей головы и ни к кому, никогда не привязывался. Если бы я по-глупому сдох на любой из своих прежних вылазок, этот поганый мир стал бы легче ровно на сто семьдесят фунтов дешёвого мяса с костями, и только. Никто бы не заплакал на моей безымянной могиле, никто бы от этого не пострадал. Мир бы даже не почесался.