Воины сновидений 1

Но внезапно один из тех парней, что стоял позади с длинным окованным шестом, показался мне до боли знакомым. Специфический угол наклона тяжёлой челюсти, привычка косолапить, ставя левую ногу чуть внутрь, неловкий, сутулый наклон правого плеча.

— Пит, — вырвалось у меня, я на секунду забыл про осторожность.

Один из парней вздрогнул, словно его наотмашь ударили по лицу, опустил боевой шест чуть ниже, едва не звякнув им о камень.

— Здорово, Марк, — голос Пита с лоденской мельницы предательски дрогнул. Он нервно переступил с ноги на ногу, и тяжёлый шест качнулся в его огромных руках.

Это был тот самый Пит. Тот тощий, вечно голодный мальчишка, что в вонючем, раскалённом вагоне эшелона выменял у меня кусок старого, пропахшего чесноком сала за наводку на мелкого воришку, кравшего наши пайки. Он похудел так, что казался полупрозрачным, зарос неопрятной, клочковатой грязной бородой, скулы вылезли наружу, окончательно превратив лицо в обтянутый жёлтой кожей череп. Но это был несомненно он.

— Я говорил, он живучий, — сказал Пит куда-то вбок, обращаясь к Эрику, словно то ли оправдываясь за своё знакомство с презренным номерным, то ли хвастаясь им. — Я ж говорил, помнишь? Из приютских кто и вылезет из этого кромешного дерьма, так этот. Зубами в чужое горло вцепится, кровью умоется, а вылезет на свет.

— Пит. — Я не сводил напряжённых глаз с металлических наконечников их шестов, считывая расстояние для удара сквозь щель. Но спросить было жизненно необходимо. Сведения в областях стоили дороже воды. — Из нашего эшелона ещё кто живой? Из лоденских, из приютских? Кого ещё не сожрали твари?

Пит нервно, судорожно сглотнул, скользнул испуганным собачьим взглядом по каменно-спокойному лицу Эрика — спросить ли позволения, не влетит ли по шее за лишнюю болтовню, — но всё-таки ответил, понизив голос до сиплого шёпота:

— Кто как… Нас по этой стороне раскидало поодиночке. Жуткое дело было, Марк, настоящая бойня. Крови по колено. Многие и до первого утра не дотянули. Кого Эрик нашёл на ногах, кто не свихнулся от страха — те при нём остались. Девятнадцать душ тогда набралось из наших.

Он сделал тяжёлую паузу. Вдохнул сухой, пыльный воздух, словно ему физически не хватало кислорода.

— Теперь пятнадцать.

Он мотнул головой в темноту, куда-то за спину, в ту сторону, где осталась глубокая яма, до которой был целый день тяжёлого, изматывающего хода по сыпучим пескам.

— Коул живой, гимназист, помнишь очкарика с книжками? Он у нас за грамотея теперь, зерно по стенам читает, маршруты вычисляет по звёздам. Зейделя… Зейделя схоронили позавчера. Других, кого помнишь…

Он не договорил. У него спазмом перехватило горло. Он просто пожал острыми костлявыми плечами и тоскливо отвёл взгляд. Степь категорически не любила, когда вслух перечисляли мёртвых. Имена привлекали внимание тех, кому лучше спать в темноте.

Я молчал, быстро переваривая услышанное. Девятнадцать он собрал из тех, кого случайно встретил на ногах. Сколько ещё народу из нашей огромной партии бродило сейчас по этой кромешной тьме в одиночку, пуская слюни и сходя с ума от ужаса? Сколько уже спало вечным сном где-то в песках, под обглоданными добела костями, не знал никто. А этих пятнадцать человек держало вместе не мифическое братство, не дружба и не любовь к ближнему. Их держало вместе единственное, что Эрик Норд умел дать, и что реально спасало от хаоса и неминуемой смерти, — жёсткий, безжалостный свод.

— Говорил, — ровно и веско произнёс Эрик, холодным лезвием прерывая наши с Питом переглядывания. Он произнёс это так, будто Пит и не отвлекался на лирические отступления, будто это была просто запланированная пауза в его собственной командирской речи. Он снова повернул лицо к проёму, ко мне. Красный свет жаровни выхватил его твёрдый волевой подбородок. — Вот что, Марк-приметливый. Ты копьё-то опусти, не маши им перед носом. Я к тебе не воевать пришёл. У меня своих дел по горло. Я пришёл с делом.

— Свистнул — это ты, — сказал я, констатируя очевидный факт. Это не был вопрос, это был подсчёт баланса. — Снял с нас осаду.

— Я. — Эрик не стал скромничать или ломаться, набивая себе цену. Он говорил уверенно, точно зная цену всем своим поступкам. — Девять штук сидели у вас под камнем третьи сутки. Я по дороге видел их свежие следы на пыли, видел, как они сужают круги. Решил поглядеть, кого они там так упорно, до одурения стерегут. Свистнул. Увёл их к сходу каменистой гряды, там, где скалы образуют глухой слепой тупик. Поставил на пустое место. Они и пошли за звуком, как миленькие комнатные собачки.

Он чуть наклонил голову, внимательно изучая мою реакцию сквозь каменную щель.

— Любопытно тебе, верно, как это делается? В приютах-то такому не учили.

Мне было любопытно. Жизненно, до дрожи в израненных руках любопытно. Но я молчал, не желая давать ему преимущество просящего, и он рассказал сам. Рассказал без всякой доброты — просто человеку, который что-то умеет делать действительно хорошо, всегда нестерпимо чешется это показать. Это особая гордыня здешних мёртвых мест.

— Никакого колдовства, приютский. Законы и повадки. Тварь идёт на любой живой шум — громкий, наглый, не таящийся. Ей плевать, кто именно шумит. Она не разбирает лиц, она разбирает свежее мясо. Свистни в два пальца, с переливом — она поднимет свою башку и пойдёт смотреть, что там за идиот решил подать голос. Дойдёт до места, где свистели, а там пусто. Никого нет, только чёрный ветер пыль гоняет. Она потопчется, понюхает песок, запутается в запахах и сядет ждать. Ты к той поре уже в другом месте свистишь. И она снова встаёт, покорно бредёт туда. Свисти да меняй место — и водишь их за собой, как тупую свору по следу. Только ноги быстрые нужны. Ну и нервы из железа.

— Дорого досталась наука? — спросил я, глядя прямо в его спокойные глаза.

По его лицу, по едва заметной тени, мелькнувшей на напряжённых скулах, было видно, что не даром. За такие уроки в областях платят не медью и не звонкими кронами. За них платят кусками живой плоти и литрами тёплой крови.

— Зейдель, — сказал Эрик ровно, без эмоций, словно зачитывал очередную строчку из амбарной книги расходов. — Был у нас такой. Он первый и додумался свистеть. Сообразительный был парень, на лету всё схватывал. Только забыл главное правило, которое сам же и вывел: свистнул — и сразу уходи. Не жди ни секунды. Свистнул раз, хорошо так, громко. А потом остался на месте — посмотреть, что выйдет, как они отреагируют на звук. Вышло.