Страница 135 из 338
Она обрушилась вся разом. Жестоко, безжалостно, как обрушивается каменный свод. Пока я возился с чернотой, сосредотачивая волю на левой руке, я как-то незаметно оттеснил боль на задворки сознания. Не нарочно, так само вышло — оказалось, что эта вызванная тьма работает как хорошая доза дурмана, наглухо отключая измотанные нервы. Но стоило её отпустить, стоило разжать ментальную хватку, как прокушенное предплечье и разбитые колени взвыли в один голос. Боль не просто вернулась — она набросилась на меня, как изголодавшаяся стая диких собак, мстя за те несколько минут спасительного оцепенения. Я глухо застонал сквозь стиснутые зубы и скрутился на холодном полу, судорожно прижимая к себе покалеченную левую руку.
Сказать девочкам? Эта мысль встала поперёк горла колом. Я лежал на боку, глотая спёртый, пыльный воздух. Мысленно поворачивал эту идею так и эдак, но совершенно не находил, с какого конца за неё вообще можно безопасно взяться.
Они мне теперь свои. Это факт, отпечатанный кровью. По этим трём диким ночам, по жуткой бойне с маткой, по распоротой десятой твари. По тому невероятному факту, что слепая Сандра хладнокровно вела меня в кромешной темноте за беззвучным зверем, а Ариана из последних сил жгла свой спасительный огонь нам в спину. За такое в нормальном мире не выдают на расправу. За такое стоят насмерть, плечом к плечу. Я уже почти искренне верил, что эти двое меня не сдадут.
Но у каждого из нас в этом проклятом походе было своё уродливое клеймо под грязной повязкой. Сандра старательно прячет то, что видит наперёд: за прорицание княжеские ищейки сажают в золотую клетку пожизненно, а если скрываешь такой дар — прямая дорога на рудники; вот она и молчит, как немая, о том, что успела разглядеть. Ариана прячет громкое имя своего дома за коротким, ёмким словом «опала». А я теперь прячу то, за что даже не сажают в подвалы и не пытают. За что просто и буднично жгут на городских площадях. Я даже с трудом повернул голову к узкому лазу, где сейчас тревожно спала Сандра. Появился глупый порыв разбудить, выложить всё начистоту, сбросить этот неподъёмный груз с души на чужие плечи. Я даже приоткрыл пересохший рот. И тут же плотно его закрыл. Расскажу — и просто повешу на них ещё и эту петлю. Чтобы однажды, если нас всё-таки возьмут люди князя и станут жестоко трясти в застенках, им было что выдать под пытками, или за что мучительно молчать под тяжёлой рукой палача. Своё дерьмо я носить умею. Грузить чужой смертельной тайной тех, кого только-только перестал считать обузой и впервые в жизни начал считать своими людьми, — нет. Только не теперь.
Я принял твёрдое решение. Пока сам до конца не пойму, что это за дрянь поселилась в моей крови и на что она реально сгодится в бою, — буду молчать. Понесу это молча. Рядом с чужой фишкой под грязным бинтом и рядом с той чёрной водой, которую до сих пор боялся назвать вслух даже про себя. Ещё одна проклятая тайна на мою худую шею. Самая тяжёлая.
Я аккуратно завязал пустую окровавленную тряпицу обратно и привычно сунул её за пазуху. Чёрного песка в ней больше не было. Но я уже отчётливо знал, чувствовал нутром, что буду собирать его снова — с каждой убитой мною тварью. И от этого ясного, ледяного знания во рту снова делалось сухо как в пустыне. Я на пробу попытался сжать резец здоровой правой рукой. Не вышло. Пальцы вроде бы слушались, но как-то слабо, неуверенно. Глубокая рана чуть выше запястья болезненно тянула жилы, и хват выходил в лучшем случае вполовину от прежнего. Кулак я кое-как со скрипом собрал, а вот провернуть костяное лезвие в глазу твари во второй раз уже точно не сумел бы. Не было той силы, рука дрожала. Драться мне теперь было физически нечем, кроме собственной упрямой головы да той ледяной темноты, которую и показать-то никому нельзя под страхом костра. Невелик арсенал для этих пустошей. Я со злостью затолкал резец за пояс и постарался об этом больше не думать.
Я молча лежал на холодном камне, тупо караулил серый, размытый край дверного проёма. И в какой-то момент почти задремал — впервые за эту бесконечную ночь боль и дикое напряжение отпустили настолько, что провалиться в сон стало возможно.
И именно в этот момент снаружи, далеко за каменной грядой, кто-то пронзительно свистнул.
Этот свист я узнал на долю секунды раньше, чем успел толком проснуться. Громкий, резкий, в два пальца. С характерным, ломающим уши переливом — короткий, хищный взлёт и тут же оборванный спад. Лихой, абсолютно человечий свист. Настоящий собачий свист. Такой никогда не пускают дикому зверю или в пустоту на холодный ветер. Таким уверенным, хозяйским звуком всегда сзывают натасканную свору. Я уже слышал его однажды. Давно, словно в другой, бесконечно далёкой жизни. Там, на узловой станции, в наше самое первое утро, когда из благополучного головного вагона издевательски свистнули вслед уходящей Ариане, и конвой повёл её к нам, к простым и бесправным. Тот же самый характерный, наглый излом звука. Откуда он взялся здесь, в чёртовых песках — я тогда так и не вспомнил, не до того было.
— Сандра! — я резко сел, напрочь забыв про сломанные рёбра. Боль полыхнула, но ушла на второй план. — Слышала? — Слышу. — Она уже не спала, даже не лежала. Голос её прозвучал натянуто, как тетива, он был устремлён куда-то в глухую стену, в слепую ночь. — Но я не про свист. А про то, что началось после него. Они уходят, Марк. — Кто уходит? — Те, что сидели внизу. У самой черты. — Она напряжённо водила головой из стороны в сторону, следя за чем-то, чего я не мог ни услышать, ни увидеть. — Снялись. Все разом. Глина у провала больше не шуршит, и внизу абсолютно молчит — они ушли с камня. Спустились на песок. И пошли дальше. — Пауза, и затем тихо, с нескрываемым недоверием: — Туда, где только что свистнули.
Я не мог в это поверить. Три долгие, сводящие с ума ночи они непрерывно держали нас в осаде в этой каменной коробке. Терпеливо ждали, пока мы окончательно сядем и высохнем до состояния древнего жильца, с которого я снял резец. А тут вдруг поднялись все девять оставшихся тварей и покорно потекли на чей-то далёкий свист. Разом. Без своей обычной звериной оглядки и хитрости.