Возрождение Легенды

Глава 29

Тушу привезли на четвёртый день и свалили у коновязи с грузовика, не разгружая, — просто откинули борт, и она вывалилась сама.

Она была свежая, взятая ночью на седьмом посту, и от неё шло тепло. Не запах, не пар: тепло. В трёх шагах от неё было как от печки, в двух — как от открытой дверцы.

— Ближе, — сказал Воронов. — Все пятеро.

Мы подошли. Катя встала первой и остановилась там, где ей было привычно, — метрах в полутора, вполоборота, с кувалдой на плече. Наташа встала в двух шагах и не показала ничего. Волков остановился дальше всех.

— Волков, — сказал Воронов. — Вы целитель, вы работаете последним и работаете сидя, а сидеть вам придётся вот здесь, рядом с тем, кого притащат. Идите ближе.

Юра подошёл. Постоял. Через полминуты у него на лбу выступило, и он утёрся рукавом, и на сукне осталась серая полоса.

— Долго?

— Пока я не скажу. — Воронов обошёл тушу и встал с другой стороны. — Первый выход у всех кончается одинаково: человек делает работу и падает, и падает не от твари, а от жара. Тут двадцать восемь градусов на площадке зимой, а у горловины бывает сорок пять.

Юра простоял ещё минуту и начал заваливаться на левую ногу, и я это увидел первым, потому что смотрел ему на колени. Я взял его под локоть и отвёл на четыре шага назад.

На плече у него, по шву, казённая куртка разошлась.

Я сначала решил, что он её порвал, когда таскал сумку. Потом присмотрелся: шов не порвался, он расползся. Нитка выгорела и рассыпалась, и сукно вокруг стало жёстким, как картон, и под ним на коже уже поднималась розовая полоса.

— Снимай.

— Она новая, — сказал Юра. — Я её в октябре получил.

— Она казённая. — Катя подошла, взяла ткань двумя пальцами и потянула, и шов разъехался ещё на пять сантиметров. — Барончик, ты в этом собрался за кромку?

— В этом выдали.

— Выдают всем одно и то же, — сказал Воронов. — Кто ходит второй год, тот сдаёт казённое обратно и покупает своё. Кто не покупает, того привозят обратно с ожогом по спине.

Юра стоял с курткой в руках и смотрел на разошедшийся шов, и по лицу у него было видно, что он считает.

Я знал, что он там насчитал. Восемь месяцев по полтора рубля за койку, потому что барон.

Лавкой это называлось по привычке: склад при мастерских, и хозяйничал там человек по фамилии Дуб — то ли фамилия, то ли прозвище, никто мне так и не сказал.

Он выложил на прилавок три куртки и молчал, пока Катя их щупала.

— Эту, — сказала она про среднюю.

— Эта тяжелее.

— Она в два слоя, между слоями войлок. — Катя бросила куртку Юре. — Тяжелее на два кило, зато в ней тебя не разберут на нитки. Меряй.

Взяли четыре комплекта: куртки, рукавицы с раструбом, войлочные подшлемники, к ним по паре фляг на широком ремне через грудь. Пятого комплекта не брали: Воронов пришёл в своём, служебном, и разговора об этом не было.

Дуб посчитал на бумажке и развернул её ко мне.

Сумма была такая, какой у меня не имелось.

— Половину сейчас, — сказал я. — Половину пятнадцатого.

— Половину сейчас — это без куртки Волкова, — сказал Дуб. — Куртка Волкова тут половина и есть.

Наташа отодвинула меня плечом, положила на прилавок деньги и накрыла их ладонью, пока он не начал считать.

— Полностью, — сказала она чужим низким голосом. — И скидку за то, что берём четыре, а не одну.

— Скидок нет.

— Есть. — Она убрала ладонь. — Считайте.

Он посчитал ещё раз и скинул восемь процентов, и я так и не понял, что именно она сделала, потому что она ничего не сделала.

На улице Катя шла впереди с двумя свёртками и не оглядывалась. Юра нёс свою куртку на отлёте, чтобы не смять. Наташа поравнялась со мной.

— Отдам, — сказал я.

— Отдашь. — Она поправила ремень на плече. — Ты сейчас думаешь не про деньги, а про то, что тебе восемнадцать и за тебя платит женщина. Гриша, я на службе девяносто лет, у меня жалованье Великой княжны и тратить его не на что. Мне это ничего не стоило.

— Я знаю, что не стоило.

— Знаешь, — согласилась она. — И всё равно стоишь с таким лицом.

Дом нашли на третий день после лавки — половину рубленого дома в конце Знаменской, с отдельным входом со двора: кухня, четыре комнаты и холодные сени, в которых можно было держать снаряжение и не таскать его через жильё.

Юра получил свою комнату и в первый вечер вынес оттуда всё, что там стояло, а потом занёс обратно и расставил иначе. Катя жить с нами не стала — у неё была своя койка в общежитии ОЗАП, и она сказала про это одной фразой и без объяснений, — но приходила каждый вечер и уходила поздно.

На четвёртый вечер пришёл ответ на её рапорт.

Она принесла его сама, положила на стол лицом вверх и села, не снимая куртки. Бумага была короткая, в четыре строки, с двумя подписями.

Юра прочитал первым, потому что сидел ближе.

— «Коллектор осмотрен повторно, заглушен, сведения не подтверждаются», — прочитал он вслух и поднял глаза. — Повторно — это когда?

— Двадцать первого, — сказала Катя. — Позавчера. Осматривали, значит, вчетвером, и осмотрели за час, и час этот вписан.

— Так туда час только ехать.

— Вот и я про это.

Воронов сидел у печки, разбирал свой набор и не поднял головы.

— Бумага правильная, — сказал он. — Придраться не к чему. Комиссия была, акт есть, подписей две.

Катя повернулась к нему всем корпусом.

— Что?

— Я говорю, что бумага составлена грамотно, — сказал Воронов. — Это не мнение, это факт. Оспорить её вы не сможете ничем, кроме нового рапорта, а новый рапорт вам вернут уже за подписью того, кто подписал этот.

— Там семь человек за полгода, — сказала Катя. Голос у неё пошёл вверх. — Трое моих. Я их фамилии наизусть знаю, я их матерям писала. А вы мне про грамотно составленную бумагу.

— Я вам про то, как это работает.

— Я знаю, как это работает! — Она встала так, что табурет отлетел. — Я в этом живу полтора года, а вы тут три недели, и вы приехали из Москвы, где у вас всё работает!

— В Москве у меня ничего не работает, — сказал Воронов. — Я оттуда не приехал, меня оттуда убрали.

Катя схватила со стены свою кувалду — не для того, чтобы бить, а потому, что руки надо было чем-то занять, — и с размаху опустила её на пол у порога. Половица треснула вдоль.

Стало очень тихо.

— Извини, — сказала она в пол.

— Половицу переложим, — сказал я.