Страница 87 из 100
— Знаю, — сказал Эдуард Павлович. — Я читал газеты за ноябрь и умею считать. Меня это не касается: у меня некомплект в сорок процентов, и мне всё равно, за что вас сюда сослали, лишь бы вы ходили за периметр и возвращались.
Он открыл ящик, достал перчатку и положил её на стол между нами.
— Четвёртая степень. Периметр, хозяйственные выходы и кромка первого пояса — с отрядом и не глубже кромки. Три месяца, дальше посмотрим по выходам. Надевайте.
Я надел её на правую руку.
Кожа была жёсткой и холодной, обод сел плотно, и полос на нём было четыре.
Шов по тыльной стороне пошёл жёлтым — тускло, вполсилы, как у патрульного на углу.
Потом он мигнул и погас.
Эдуард Павлович отложил бумагу.
Шов вспыхнул белым — коротко, на один удар сердца, так что в кабинете стало светлее, — и погас снова, окончательно, и больше не зажёгся.
Стало тихо. Я слышал, как за окном по жести идёт дождь.
— Снимите, — сказал Эдуард Павлович.
Я снял. Он взял перчатку, повернул её к свету, потрогал шов ногтем и положил обратно.
— Она исправна, — сказал он. — Это первое, что я проверил, и проверка была лишней: перчатка новая, из декабрьской партии, и я сам вскрывал ящик.
— Что она показала?
— В том и вопрос. — Он сел прямее. — Серый — Пробуждённый. Жёлтый — Ученик. Зелёный, синий, белый. Выше белого ничего нет: у Высшего она гаснет, потому что столько не берёт. Их в империи одиннадцать человек, я знаю в лицо шестерых, и вы не из них.
— Нет.
— У вас она сделала и то и другое по очереди, — сказал он. — Такого не бывает. Такого нет ни в наставлении, ни в моей памяти за девятнадцать лет.
Он замолчал и молчал долго, не отводя от меня взгляда.
Я успел прикинуть три ответа. Первый был правдой и не годился. Второй был враньём, которое проверяется за неделю. Третий не был ни тем ни другим.
— У меня выжжен источник, — сказал я. — Запрещённым артефактом, в августе. Я работаю каналами напрямую, и мерить меня по резервуару бессмысленно: резервуара нет.
Это была правда целиком, и от этого она врала лучше любой лжи.
Эдуард Павлович подумал.
— Записи об этом есть?
— В Академии. Заключение архимага, в графе потолка прочерк.
— Прочерк, — повторил он. — Хорошо. Прочерк я в наряде проведу.
Он придвинул перчатку обратно ко мне.
— Носить будете, и вот эту самую, с погасшим швом. Вторая покажет то же, а третью я вам не дам: партия и так под счётом. Кто спросит — отвечайте, что артефакт побит и вы ждёте замену.
— А если решат, что я Высший?
— Не решат, — сказал он. — Вам восемнадцать. Решат, что вы носите чужую испорченную перчатку, и будут вас за это презирать. Мне это удобнее, чем правда.
Перед уходом я задал вопрос, за который сам себя не похвалил бы.
— Двенадцатый сектор.
Эдуард Павлович поднял голову.
— Чистова, — сказал он с непонятным выражением. — Быстро вы.
— Она кричала на всю приёмную, и слышал не я один. Двенадцатый идёт по второй степени, а её ставят туда с третьей. Третий раз подряд.
— И вам какое дело?
— Мне никакого, — сказал я. — Мне интересно, кто пишет разнарядку.
Он положил ручку.
— Разнарядку пишу я. — Он выдержал паузу и добавил: — Из двух фамилий, которые мне присылают снизу как свободные. Свободных бойцов в этом городе двое, Григорий Андреевич: Чистова и Волков. Уже одиннадцатую неделю двое. Мне это тоже кажется странным числом.
— Кто присылает?
— Хватит на сегодня, — сказал Эдуард Павлович и вернул мне взгляд к бумагам. — Вы у меня четвёртая степень с сегодняшнего утра и нарушитель со вчерашнего вечера. Приходите с этим вопросом, когда будете вторая.
Чистова ждала меня на крыльце, под козырьком, и, судя по мокрым плечам, ждала уже давно.
— Дал перчатку? — спросила она.
— Дал.
— Покажи.
Я показал. Она посмотрела на четыре полосы, на погасший шов и отвела глаза.
— Побитая, — сказала она.
— Побитая.
— Ясно. — Она сунула руки в карманы. — Слушай. Ты влез в чужой строй, и мне за тебя завтра выслушивать. Этого я тебе не прощу. А до мальчишки я не успевала, и знаю это точнее тебя.
— Никитин говорит, вторая группа успевала.
— Никитин за стеной стоял. — Она дёрнула плечом. — Полотно у них сырое, второй раз не идёт. Шестая шла верхом. Он это знает. Он старший, ему положено говорить, что успевали.
Сказала она это быстро и зло, и я поймал себя на том, что верю ей больше, чем Мастеру с синей рукой.
— Как тебя зовут?
— Григорий.
— Катя. — Она не подала руки. — Двенадцатый мой послезавтра. Он глубоко, с четвёртой тебя туда не пустят. Сиди в городе и не геройствуй. Выкинут за неделю, и толку с тебя не будет.
Она пошла вниз по ступеням, в дождь, и уже оттуда обернулась.
— И перчатку почини, — сказала она. — С тёмной рукой ходят Высшие, а тебе восемнадцать.
Барак стоял на Знаменской, четвёртый дом от угла, две комнаты и общий коридор.
Наташа сидела на подоконнике с бумагами и в темноте, потому что лампу с утра никто не зажигал.
— Я слышала сирену, — сказала она.
— Небольшой прорыв. Шесть штук, четвёртый пост.
— Я знаю, сколько штук. Я слышала сирену и просидела здесь час, потому что мне туда нельзя, — сказала она. — В этом городе меня нет, Гриша. Я это выбрала сама и до сих пор считаю, что правильно. Но час был длинный.
Я сел рядом на подоконник.
За окном темнело, и дождь на стекле шёл косыми нитками, и в доме напротив зажгли лампу — одну, на кухне, и в её свете двигалась женщина.
— Мне дали четвёртую степень и перчатку, — сказал я. — И перчатка сгорела на моей руке.
Наташа отложила бумаги.
Я рассказал ей всё: и белую вспышку, и то, что сказал Эдуард Павлович, и то, что я ему ответил.
— Это плохо, — сказала она наконец.
— Знаю.
— Насколько плохо, ты пока не считал. — Она смотрела в окно. — Артефакт ошибся один раз при свидетеле, у которого девятнадцать лет службы и хорошая память. Он будет думать об этом каждый вечер, и однажды он это запишет, потому что он не Орлов и не станет держать в голове то, что положено держать в деле.
— Что делать?
— Ничего. — Она пожала плечами. — Ходи на выходы и не спорь. Пока ты нужен, странности терпят.
Она снова взяла бумаги, и я понял, что разговор кончен, а потом она добавила, не поднимая головы:
— Двенадцатый сектор.
— Ты слышала и это.