Возрождение Легенды

Она повернулась ко мне вся, взялась за отвороты моей куртки и потянула вниз, потому что была ниже, и поцеловала. Я успел подумать одну мысль, короткую и глупую, — что-то про то, что стою спиной к открытому мосту.

Дальше думать перестал.

Тело ответило само, без всякого моего разрешения: я обхватил её, и притянул, и целовал так, как не целовал никого ни в этой жизни, ни в той, потому что в той на это не находилось ни времени, ни человека. У неё были горячие ладони и холодная от ветра щека. От волос пахло дымом — нашим общим дымом, тем самым, который я запалил четырнадцать часов назад.

Она отстранилась первой, на секунду, посмотрела мне в лицо близко и с интересом — и поцеловала снова, и вот тут я забыл про мост окончательно. Когда мы остановились, у меня шумело в ушах.

Не от нехватки воздуха. Так шумит, когда через каналы проходит больше, чем они держат, — только каналы были ни при чём, и это было первое ощущение, которого я не смог разложить на части.

— Ага, — сказала Женя, отдышавшись. — Ну хорошо.

— Что хорошо?

— Всё. — Она отпустила мою куртку и стала её разглаживать ладонью, очень деловито. — Я думала, ты вообще не человек. Ходишь, смотришь мимо, отвечаешь по два слова. А ты просто медленный.

Дальше мне надо было сказать одну вещь, и я собирался с ней дольше, чем собирался ночью перед оградой склада.

— Я хотел бы увидеть тебя, — сказал я. — Отдельно.

Женя моргнула.

— Отдельно от чего?

— От всех. — Я слышал себя со стороны и не мог остановиться. — В свободный вечер. Без Полночного.

Она смотрела на меня секунды три, а потом расхохоталась — громко, на весь мост, запрокинув голову.

— Господи, — сказала она. — Ты сейчас как на приёме у ректора.

— Я давно не приглашал никого никуда.

— Оно видно. — Она вытерла глаза. — В субботу. И не надо ничего придумывать, я всё равно всё испорчу.

Я хотел ответить, но не успел.

На той стороне моста стояла Елена и смотрела на нас. По тому, как она стояла, было понятно: остановилась давно и осталась. Полночный ушёл вперёд и махал нам оттуда обеими руками.

Женя махнула в ответ и пошла к ним, и я пошёл следом. Когда мы поравнялись, Елена сказала:

— Долго вы.

Голос был совершенно ровный — каким она в клубе просила целителя. Она не смотрела на Женю. Она смотрела на меня — и держала взгляд на секунду дольше, чем нужно человеку, которому всё равно.

— Смотрели на пожар, — сказал я.

— На пожар вы не смотрели, — сказала Елена. — Ни разу за весь вечер.

И пошла вперёд, к Полночному, не оборачиваясь и не сбавляя шага.

Женя посмотрела ей вслед, потом на меня, и ничего не сказала, и это было умнее всего, что можно было сказать.

Наташа ждала меня в моей комнате. Она сидела на моём табурете, в тёмном пальто, и не изображала старуху, и по одному этому было ясно, что разговор служебный.

— Дверь, — сказала она.

Я закрыл дверь.

— Три дня назад в порту приняли груз, который никто не заказывал. — Она говорила сухо, без вступлений, и папку с колен не поднимала. — Приняли и увезли. Дальше нить идёт на Мещанскую, в дом, где половина квартир сдаётся помесячно, и в одну из них въехали четверо. Не наши.

— Чьи?

— Разберёшься на месте. — Она наконец подняла на меня глаза. — Работа долгая и скучная. Не бой. Сидеть, слушать и ждать, и ждать придётся недели, а не дни. Ты для этого не приспособлен совершенно, поэтому поедешь ты.

— Один?

— Со мной, — сказала она. — Легенда — молодая пара, снявшая квартиру. Ты недалёкий богатый мальчик, я взбалмошная девица, которой скучно. Смеяться будешь потом.

Я и не собирался. Она поднялась, одёрнула пальто и пошла к двери, и у двери остановилась.

— И вот ещё что. — Пауза у неё вышла на полтона длиннее обычного. — Огнева.

Я молчал.

— Мне докладывают, — сказала Наташа. — Не про неё, про тебя. Про тебя докладывают всё.

— И?

— И ничего. — Она смотрела в дверь, а не на меня. — Тебе восемнадцать лет. Тебе положено ходить на свидания, ссориться из-за ерунды и опаздывать на первую пару. Это не моё дело, и я не собираюсь делать вид, что моё.

Она сказала это спокойно и до конца, и далось ей это не даром. Столько лет я слушал, как люди говорят то, чего им говорить не хочется, что услышал и здесь.

— Суббота, — сказала она уже из коридора. — В воскресенье в шесть утра ты на месте.

Дверь закрылась.

Я сел на койку и некоторое время не двигался. Утром я проверял, смотрят ли на меня в аудитории. Вечером стоял в толпе против собственной работы и не смотрел на неё ни разу — и это увидела восемнадцатилетняя девочка, которую я до сегодняшнего дня считал приятной собеседницей. Между этими двумя вещами я успел поцеловать другую, договориться о субботе и один раз засмеяться по-настоящему.

Я лёг и понял, что не могу перестать улыбаться, и это было последнее, что я успел про себя понять.