Черная кровь Марса

ГЛАВА 1. ПОЛЁТ

«К середине XXII века межпланетные перелеты перестали быть уделом избранных. Балкеры типа „Енисей“ стали „рабочими лошадками“ Солнечной системы, перевозя грузы и людей по отработанным трассам. Путь до Марса сократился до полутора месяцев, хотя комфорт пассажиров, которые теперь ушли на второй план, неизбежно приносился в жертву полезной нагрузке. Грузовая рентабельность определяла все: тесноту пассажирских отсеков, рационы питания и минимум развлечений. Такова была цена за освоение красной планеты».

(Из справочника «Российская космическая экспансия: от Циолковского до Марса», том III, глава 12 «Эра тяжеловозов»).

Корабль назывался «Витязь», и это имя ему отлично подходило, несмотря на общую потрепанность. Витязь и есть — кряжистый, сильный, готовый пробиваться сквозь космос, стойко принимая на свою броню удары микрометеоритов.

Наверно, так бы написал какой-нибудь восторженный школьник в своем сочинении. Но на самом деле все было проще и куда прозаичнее. «Витязь» был балкером типа «Енисей» — по классификации Реестра космофлота России «грузопассажирский корабль внутрисистемной навигации» второго поколения, сошедший со стапелей орбитальной верфи «Королев-12» двадцать один год назад. Реестр реестром, а по меркам междупланетников — ветеран, прошедший огонь, воду и пояс астероидов. Его собратья, «Иртыш» и «Ангара», давно стояли на вечном приколе в музеях космонавтики, систершип «Лена» был переоборудован в орбитальный док, но «Витязь» все еще бегал по трассе Земля-Марс, перевозя сменные экипажи, буровое оборудование, и подхватывая цистерны с драгоценной марсианской нефтью на обратном пути.

Конструкция балкера напоминала гигантскую гантель: в носовой части располагался жилой модуль — три палубы, усилиями сумрачного инженерного гения российских конструкторов втиснутые в титановую сферу диаметром пятьдесят метров. За ней, на длинной ажурной конструкции, крепились грузовые контейнеры — сейчас они были набиты ящиками с запчастями для буровой «Кольская-М», герметичными баками с биодобавками для оранжереи и научным оборудованием. В кормовой части, за толстым слоем радиационной защиты, находился реакторный отсек с двумя ядерными двигателями «Импульс-М» — теми самыми, что позволяли сократить путь до Марса до полутора месяцев.

Корабль не раз перестраивали. Первоначальный проект предусматривал экипаж из четырех человек и пассажировместимость до тридцати. Но после модернизации 2137 года жилые отсеки уплотнили, уменьшив размер кают и снизив пассажирскую квоту до восемнадцати. За это «Витязь» терпеть не могли пассажиры, которые чувствовали себя селедками в консервной банке. И обожали логисты: еще бы, «модернизированно-оптимизированный» балкер брал больше груза, чем любой другой корабль своего класса, а на трассе Земля-Марс, где каждый килограмм полезной нагрузки стоил бешеных денег, это ценилось превыше комфорта. «Эх, логистика, бессердечная ты тварь!» — любил приговаривать начальник Роскосмогруза Кирилл Ширяев.

Артем Новиков в силу своей молодости и общей неприхотливости, никаких особых неудобств не чувствовал. И все-таки, проходя по центральному коридору жилой сферы, он каждый раз машинально отмечал следы возраста судна. Типовые пластиковые панели на стенах были потерты тысячами прикосновений, так что почти утратили изначальный сливочный цвет. Повсюду бросались в глаза бесчисленные царапины от контейнеров с оборудованием, которые таскали в тесноте. На одной из панелей рядом с кают-компанией (она же просто корабельная столовая, но экипаж очень гордился «морскими традициями», потому что «Космофлот — тоже флот!» — и на всех, кто называл столовую столовой, поглядывал с презрением, как на сухопутных, рожденных ползать) кто-то написал маркером: «Здесь был Колян, 2139. Марс — это вам не Сочи!». Рядом — более свежая надпись: «Колян, ты дурак. Это даже не Норильск. Матвеев, 2141». И ниже, совсем мелко: «Матвеев, сам дурак. Зато какая красота! Аня, 2142». Эти каракули, пережившие множество генеральных уборок, оставленные людьми, которые летели на Марс работать, рисковать, а потом возвращаться домой, создавали странное ощущение сопричастности. Артем подумал, что, возможно, и сам оставит здесь какую-нибудь запись, когда полетит обратно. Если полетит. Всякое может случиться. Он помотал головой, фыркнул и выкинул ненужные мысли из головы.

Кают-компания, куда собрали всех пассажиров, была тесной — она была рассчитана на питание в две смены, а сейчас сюда набилось почти полтора десятка человек. Неудобные пластиковые кресла, привинченные к полу, стояли почти вплотную друг к другу, оставляя мало места, чтобы втиснуться за исцарапанные откидные столики, густо покрытые выцветшими наклейками самого разнообразного содержания. В углу приткнулся небольшой универсальный пищевой автомат, который, судя по звукам, доживал последние дни: он периодически издавал протяжный скрежет, а при заказе, если потыкать в кнопки, с утробным стоном выплевывал пластиковый контейнер с надписью «Борщ. ГОСТ 2141» или «Макароны по-флотски. ГОСТ 2132-1». Все было одинаково невкусно, хоть и питательно.

Автоматическая дверь в кают-компанию открывалась с характерным шипением и лязгом — пневмопривод давно требовал замены, но в график ремонта его никак не могли включить. Каждый раз, когда кто-то входил или выходил, дверь издавала такой звук, будто по металлу проводили напильником. К этому привыкли, и даже невольно настораживались, если вдруг случалось маленькое чудо, и дверь открывалась без шума. «В тесноте, да не в обиде», — пожимали плечами старожилы балкерных рейсов, и сам Артем, вспоминая свои вахты на арктических платформах, где личное пространство тоже измерялось кубическими сантиметрами, находил в этой тесноте что-то родное, почти домашнее.