Черная кровь Марса

Он не договорил, но Дед понял. Токарев помолчал, глядя в кружку, потом машинально пригладил ладонью волосы и заговорил — неторопливо, часто останавливаясь и размышляя, словно перебирая в памяти старые фотографии.

— Карась-то? Каким он был, значит… Ну что тебе сказать, Артем? Он всегда был мужиком, каких поискать. Упертый, жесткий, даже суровый. Кремень, короче. Сказал — сделал. С бумажками всякими страсть как не любил возиться: «Я, — говорил, — лучше десять раз в полевой рейд схожу, чем все эти турусы разводить». Но все-таки до той аварии улыбался он чаще. А чего ты удивляешься-то? Он же не робот — и улыбаться умел, и шутить, даже по-мальчишески подурачиться любил иногда, когда Наталья рядом была. Она могла его растормошить, как никто. Бывало, он и Топаз такие номера откалывали — цирк отдыхает. С женой Семен становился как-то мягче, человечнее, что ли. А вот после… — Дед вздохнул, и в этом вздохе послышалась бездонная усталость. — После он как будто каменным стал, замкнулся в себе с концами. Весь в работу ушел. Я его понимаю, конечно… Только жалко. Жалко, что жизнь его так сильно обожгла.

Артем молчал, обдумывая услышанное. Он думал о том, что Круглов, несмотря на весь свой внешний холод и суровость, внутри все-таки оставался человеком, который умел любить и чувствовать. Просто он прятал это за своей непрошибаемой броней, потому что боялся, что еще одна потеря сломает его окончательно. И сейчас, когда Главный лежал в медкапсуле без сознания, эта броня больше не защищала его.

— Ничего, он выживет, — вдруг, неожиданно для себя, сказал Артем, и голос его прозвучал тверже, чем он ожидал. — Должен выжить.

— Конечно, должен, — моментально согласился Дед, и в его глазах мелькнуло одобрение. — Никаких сомнений тут и быть не может. Чтобы такая вот мелочь, да нашего Карася в гроб загнала? Тьфу!

Дед отставил в сторону опустевшую кружку.

— А теперь давай-ка обсудим завтрашний разговор. Как я тебе уже говорил, завтра нам нужно будет ответить на все вопросы, которые у них появятся. Четко и ясно ответить. И, главное, — Токарев понизил голос и прямо, жестко посмотрел Новикову в глаза, — надо, чтобы они поняли, что мы здесь не просто отбились от врага. Мы сделали открытие. И мы не собираемся зарывать его в землю.

Анна Петровна сидела в своей каюте, крепко прижимая к груди планшет с только что расшифрованным сообщением с Земли. Оно пришло через экстренный военный канал связи, который полковник Громов, перед отлетом, открыл для передачи личных писем семьям вахтовиков. Письма шли через множество ретрансляторов, и вот — строки, написанные ее детьми, были открыты на экране.

«Мама, — за всех писала старшая дочь, ее манеру Анна Петровна узнала сразу же, — нам рассказали о нападении на базу. Сказали, что это секретно, и делиться этим нельзя ни с кем. Мы так испугались! Но сейчас мы знаем, что ты жива. Честное слово, мы каждый день смотрели на небо и просили, чтобы у тебя там, на Марсе, все было хорошо. Я помню, как ты говорила, что у тебя очень важное дело, что ты нужна людям. Теперь я, кажется, понимаю это немножко лучше. Но все равно, очень боюсь за тебя. Помнишь, как папа когда-то посадил в саду яблоню — сказал, что это „дерево надежды“, чтобы мы всегда чувствовали, что это наше. Семейное дерево? Он бы порадовался, если бы сейчас был живой… Я надеюсь, что ты скоро вернешься домой, и мы все вместе посидим за большим столом, и ты расскажешь нам про Марс. А пока я просто хочу сказать: я тебя очень люблю, мамочка. И мы все ждем тебя. Береги себя, пожалуйста. Твоя дочь, Настя. И все остальные тоже».

Анна Петровна сидела неподвижно, глядя в экран. Несколько раз моргнула, пытаясь унять слезы, но строки письма все равно расплылись и слились в одно цветное пятно. Она перечитала письмо еще несколько раз, потом аккуратно положила планшет на колени и закрыла лицо руками. Плечи ее задрожали.

— Мои родные… — прошептала она, вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони. — Милые вы мои…

Она долго сидела так, глядя на фотографию семьи, загруженную в личный архив планшета: трое дочерей и муж, который посадил ту самую яблоню, а сам так и не дождался… Где-то там, за миллионы километров, ее семья продолжала жить, любить и надеяться. И это знание было для нее сильнее любого успокоительного.

Успокоившись, Анна Петровна глубоко вздохнула, потом взяла планшет и начала писать ответ. Пальцы ее дрожали, но слова выходили правильные, от сердца:

«Дорогие мои, любимые! Я жива. Сейчас я нужна здесь, и писать сильно некогда, но я всегда с вами всей душой, доченьки мои. Пусть у вас все будет хорошо, пусть яблоня растет и радует вас. А когда моя вахта закончится, я обязательно вернусь домой. Будем сидеть вместе за столом, и я буду рассказывать вам про Марс. Люблю вас, целую. Потом напишу еще, не волнуйтесь. Мама».

Она не отправила письмо сразу — решила дождаться утра и перечитать еще раз, на свежую голову — не упустила ли чего? Потом встала, умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало: заплаканные глаза, красный нос, волосы растрепались, и в черных прядях тут и там уже проглядывает седина.

Анна Петровна улыбнулась своему отражению и сказала:

— Так, Анька, ну-ка, хватит уже. Хорош нюни распускать! Жива ведь, руки-ноги на месте. Значит, что? Значит, жизнь продолжается. Тем более, что у людей, которых ты любишь, все хорошо, так ведь? Так. А значит, у тебя тоже все будет хорошо. Марш работать!

Она решительно вышла в коридор и направилась на кухню. Верное средство, чтобы отогнать дурные мысли — замесить тесто для утреннего хлеба, не доверяя это кухонному комбайну. Этот простой, привычный ритуал всегда приносил ей спокойствие. Когда не автомат, а руки месят мягкое, теплое тесто, мысли успокаиваются, и мир снова обретает смысл.

Анна Петровна работала молча, сосредоточенно, и только когда будущий хлеб был посажен в печь, женщина позволила себе вздохнуть с облегчением. Теперь все в порядке. Завтра будет новый день.

Сеанс связи начался ровно в десять утра по московскому времени. Артем до последнего опасался, но энергосистема базы, до последнего ватта работавшая на поддержание квантового канала, сбоя не дала, хоть и дрогнула на мгновение, когда на голографическом терминале в кабинете Круглова появились два лица: усталое, но сосредоточенное — Президента Арцеулова, и широкое, с цепким взглядом — главы СВР Корсакова.