Дикорожденный

Боже, да. Она знала. Он заставил её это понять.

Руки Айрика скользнули ей под спину, прижимая её к себе. Он потёрся о неё щекой, осыпая её грудь поцелуями.

Если и были ещё какие-то слова, Нора их не услышала, потому что губы Айрика впились в её губы. Последний поцелуй. Именно так это ощущалось. Вечный в том, что он давал и забирал. Ему было страшно. Она чувствовала это даже сквозь свою кожу, которая уже начала терять чувствительность — по тому, как он прижимал её к себе всё крепче и крепче, пока даже молекулы воздуха не могли вклиниться между ними.

Нора ни во что не верила. Ни в Бога, ни в богов. Ни в единую силу, связывающую всю жизнь на Земле — или, как она теперь понимала, во Вселенной — воедино в каком-то общем сознании.

Но она знала, так же твёрдо, как знала собственное имя, что именно он был тем, кто тянул её сквозь звёзды. Возможно, их сердца даже разбились в один и тот же момент, ещё до того, как они узнали о существовании друг друга.

Айрик призвал её к себе. Взрывная любовь, которая вырвала её из сна, в котором она когда-то так хотела умереть.

И хотя яд в её разуме только начал рассеиваться и, возможно, со временем превратился бы лишь в слабый шёпот, тот яд, что тёк сейчас в её теле, держал её мёртвой хваткой. От этого не будет никакого исцеления.

Но он заставил её надеяться на это, несмотря ни на что.

Какая же это ужасная вещь — любить. Желать кого-то так сильно — больше, чем когда-либо могла бы позволить жизнь, за пределами границ тела и разума.

Ужасная… и всё же она хотела испытать это ещё больше вместе с Айриком.

В тот самый момент, когда скользящая глубина сна полностью поглотила её, её пронзила мысль — вероятно, последняя в её жизни.

Нора не знала столько слов на других языках, как Айрик. Но несколько она всё же знала, и одним из них было её собственное имя.

На последних остатках воздуха она произнесла:

— Нора… означает… свет.

Его свет, теперь она это знала. Ей всегда было суждено стать его.