Дикорожденный

Он бросился вперед, прижавшись к стеклу, колотя по нему, чтобы прорваться.

Толстая полоса обвилась вокруг его горла, потянув его назад, прямо в вытянутую руку Элиор.

— Ты умрешь, — прошипела она.

— Регенерационные камеры… — крикнул он, поворачиваясь к капсулам на краю комнаты.

— Камеры этого не исправят. И даже если бы они смогли спасти их тела, кудра разрушает разум. — Хвост Элиор ослабил хватку, позволив ему сделать судорожный вдох. — Они бы больше не были твоими.

Разумеется, нет. Ничто хорошее никогда не могло cлучиться с ним.

Зеленый порошок покрывал волосы его матери, пульсируя злокачественным желтоватым свечением.

Айрик вскинул голову, услышав шорох внутри бокса, его сердце взмыло вверх.

Глаза его отца были открыты, и хотя блеск был слабым, они всё еще светились голубым. Живой.

— Отец? — Айрик бросился обратно к стеклу.

Он услышал, как Элиор позади него отдает приказы. Комната опустела, целители и служащие ушли.

Элиор вернулась, прислонившись к стеклу. Черные переливающиеся слезы прочертили дорожки по чешуйкам на ее щеках — изломанная река эмоций, которая показалась Айрику странной для той, кто должна была исчезнуть из их жизней.

Она что-то сказала его отцу. Странные слова на языке, которого Айрик не знал.

Отец Айрика попытался кивнуть. Косичка его испачканных кровью волос скользнула ему на лицо.

Элиор кивнула его отцу, затем вышла; дверь за ней со щелчком закрылась.

Взгляд отца метнулся от Айрика к матери.

— Он здесь? — спросил скрипучий голос матери.

Айрик бросился к изножью их кровати, откуда мог видеть их обоих, и надеялся, что они увидят его.

— Да, я здесь! Мама, посмотри на меня. Я прямо здесь.

Его мать улыбнулась, ее зубы были в крови.

— Мой прекрасный мальчик, — прохрипела она. Ее глаза были открыты, но она смотрела на его отца.

Они погрузились в молчание, и больше не было никаких движений, кроме беспорядочных, слабых подъемов и спадов их грудных клеток.

Словно чья-то рука вонзилась в его собственную грудь и проломила ребра, сердце Айрика бушевало от сокрушительного холода, который поглощал его.

Он обошел их десятки раз, ища хоть какой-то проблеск. Его дыхание стало прерывистым, а кожа покрылась липким потом.

На отце была черная рубашка — еще одно творение матери. Из его кармана выглядывал носовой платок, который Айрик сделал в детстве. Тонкий зеленый шип кудры — точно и по центру — пронзал его насквозь прямо в сердце.

Рука матери шевельнулась, ее пальцы изогнулись и потянулись по простыням, волоча свою тяжесть к груди отца, которая теперь оставалась совершенно неподвижной.

Сердце Айрика было слишком большим и слишком маленьким одновременно. С глубоким смущением и отчаянием он желал лечь между ними, чтобы присоединиться к ним там, куда, как он знал, они направлялись, за пределами всего света, который он мог видеть в этой жизни.

Его мать подняла указательный палец и провела по кривой, неровной строчке носового платка.

— Идеально, — сказала она необъяснимым образом.

Свет во взглядах его родителей потускнел — сине-зеленый оттенок их общего глазного сияния угас в ничто, затмеваемый тьмой, отбрасываемой аппаратами, которые больше не фиксировали жизни.

Он оставался с ними — несколько мгновений или часов, он не мог сказать точно, — то теряя сознание, то приходя в себя; подавление чувств было доведено до предела выносливости, чтобы его горе не давало ему уснуть.

Затем, наконец, слишком поздно, Айрик произнес:

— Прощайте.

***

Это были жнецы, сказали Айрику гражданские силовики. Несвязанные повстанцы, которые торговали оружием на теневых рынках войны за пределами мира. Мутировавшая кудра была желанной добычей. Убийство родителей Айрика было казнью лишенного клинка моразира, который когда-то защищал закон и убивал жнецов на месте. Жнецы были одной из величайших угроз контролю Вейнари, поскольку кудра могла одновременно убивать и дестабилизировать энергозависимые технологии. Его мать, связанная с отцом, была вынуждена разделить ту же участь.

Ему дали три дня отсрочки на траур — потомство не должно было заботиться о своих прародителях. Но Вейнари, понимая его уникальную — «прискорбную», именно это слово использовал генерал Ворн, — ситуацию, дали ему время.

Айрик спал. Он спал так долго, что проснулся и задумался, кто он такой. Иногда он пялился в потолок, запоминая каждую трещинку и несовершенство. В эти моменты в его разум просачивался медленный яд, нашептывая, что лучше никогда не попадаться в ловушку любви так, как по глупости сделали его мать и отец. Если бы его отец остался неприкосновенным, неплененным, непокоренным, то он был бы всё еще жив, а Айрик никогда бы не появился на свет, чтобы чувствовать эту бесконечную скорбь, пожирающую его заживо.

Была причина, по которой слово «любовь» было утеряно для прогресса. Она убила их и прокляла его. В своем одиночестве он теперь мог видеть их только как два гигантских солнца, сжигающих друг друга, полностью поймавших его в ловушку своей гравитации, пока он тоже не будет уничтожен.