Лаки

Отец уже ждал её там. Протянул руку в самый последний момент. — Молодец, Лаки, — сказал он. — Отличная работа. Я горжусь тобой.

— Не надо, — сказала она, внезапно снова сгорая от стыда. Она отвернулась от него, готовясь нырнуть обратно в воду и доплыть до берега, но он её удержал.

— Прости меня, — сказал он. — Знаю, тебе было нелегко отказаться от чего-то, чего ты по-настоящему хотела — ради нас. Мне жаль, что тебе было больно. Я бы хотел, чтобы мир был другим, но он не такой. Шансы против нас, и мы должны хватать то, что можем, когда можем — даже если это не всегда кажется правильным. Это был настоящий шанс, малышка. Такие деньги — значит, мы и правда можем погнаться за мечтами и не беспокоиться о мелочах какое-то время. И всё это — потому что ты пожертвовала собой ради этого. Вот почему я горжусь тобой — не потому что ты хорошая мошенница, а потому что сделала тяжёлое. Я люблю тебя, малышка.

Она слушала его, глядя вверх, наблюдая за скалолазом, достигавшим верха уступа. Взобравшись, тот встал у края и обозрел окрестности. Когда он смотрел вниз на пруд, что он видел? Просто обычных отца и дочь — вот что. Двух людей, которые вот-вот, наверное, доплывут до берега, сядут в машину и поедут домой — в обычный дом, к обычной жизни.

— Я делаю всё, что могу, один, — говорил отец.

— Папа, я знаю. Всё хорошо. — Она повернулась к нему.

— Ты всё, что у меня есть, знаешь ли.

— И ты всё, что у меня есть. Не грусти. Прости меня.

Он потянулся к ней, и они обнялись, и она старалась не думать о том, что это она извиняется перед ним. Почему-то всё всегда переворачивалось с ног на голову.

— Ты крепкая, Лаки. Справишься с чем угодно.

Он был прав: она была крепкой. Вечно стоять против неё судьба не может. А когда обстоятельства переменятся — она и вправду станет самой везучей девочкой в мире.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Лаки потянулась на огромной кровати, проводя руками по шёлковым простыням в поисках тёплой кожи Кэри. Она подняла подбородок, выгнула спину. — Доброе утро, родной…

Ответа не было.

Она открыла глаза. В кровати она была одна. В зеркале на стене отражалась она сама: спутанные и сбившиеся волосы. Вчерашняя тушь текла по лицу. Она не выглядела человеком, которому место в люксе «Белладжо»; она выглядела так, будто выползла из мусорного бака. Подступила тошнота. Вчера было слишком много шампанского.

— Кэри?

Тишина.

Они поставили будильники на четыре утра, чтобы к пяти быть в аэропорту. Разве нет? Лаки потёрла лоб, потом глаза. Когда они вернулись в отель после ночной прогулки, в холле был мужчина — тот самый, что разговаривал с Кэри у стойки в казино.

— Кто это? — пробормотала она. Кэри что-то сказал про знакомого? Если и сказал — в её подвыпившем состоянии всё казалось обычным.

— Иди наверх, — смутно помнила она его шёпот. — Прямо сейчас. И открывай дверь только мне. Собери сумки, потом закрой глаза на несколько минут. Я скоро вернусь, клянусь.

Она вырубилась на кровати, думая, что он разбудит её, когда вернётся.

Теперь сквозь щель между шторами лился солнечный свет. Часы на тумбочке показывали 10:23. Она должна была уже быть в самолёте. Где он?

— Алло?

Прислушалась к звуку душа: тишина.

Может, рейс задержали. Может, он пошёл за кофе и завтраком. Она прошла в гостиную. Его чемодан по-прежнему стоял у двери рядом с её. Она взяла телефон и набрала его номер. Прямо на голосовую почту.

В желудке снова всё перевернулось. Она прижала руку ко рту и побежала в ванную — едва успела. Что было в том шампанском? Неужели Кэри…

Нет. Он бы не стал. Не Кэри. Не с ней. Это просто похмелье.

В конце концов она поднялась с прохладного мраморного пола. Снова набрала его номер — всё ещё отключён. Она включила телевизор и переключила на новостной канал, чтобы уточнить время: теперь уже 10:45.

— …Дэвид Фергюсон и Алейна Кэденс, — произносил диктор, называя имена, под которыми они жили в Айдахо. — Разыскиваются в связи с мошенничеством и отмыванием денег. Действовали под видом бухгалтера и владельца ресторана, подозреваются в том, что успели перевести крупные суммы на зарубежные счета до бегства. Пенсионные накопления опустошены, жизни людей разрушены — а полиция сообщила о предполагаемых связях с организованной преступностью…

Она обернулась. На экране было её лицо. И лицо Кэри.

РАЗЫСКИВАЮТСЯ ЗА МОШЕННИЧЕСТВО, РАСТРАТУ, РЭКЕТ, гласила бегущая строка под их портретами.

Паника нарастала по мере того, как она слушала дикторов. На экране мелькали кадры из новостных фургонов у их дома в Бойсе. Она подошла ближе. Почему так много говорили о пенсионерах? Это была ложь. Это были только состоятельные люди, не пожилые. Именно так они с Кэри договорились. Именно этому учил её отец: грабить богатых, раздавать бедным — да, ладно, немного как Робин Гуд. Что плохого в том, чтобы брать у тех, кому и так намного больше, чем нужно? Ведущий на экране продолжал говорить, описывая всё не так. Лаки не делала тех вещей — по крайней мере, не всех. И уж точно не рэкет.

Кэри. Что ты наделал?

Лаки выключила телевизор. Подошла к сейфу и заглянула внутрь. Он не взял свой паспорт — а значит, у него был припасён другой псевдоним, другие документы, которых ей никогда не угадать. Это значило, что он планировал всё это месяцами — никогда не собирался бежать с ней на Доминику, всегда намеревался оставить её расплачиваться за всё в одиночку.

— Нет!

Её голос в пустой комнате звучал горько и одиноко. Она опустилась на кровать и закрыла лицо руками. Она была ничем не лучше всех тех жертв, которых отец учил её замечать на протяжении многих лет. Тех, кого легко было обмануть — потому что, если им предлагали любовь, или дружбу, или душещипательную историю, они добровольно слепли, выбирали доверие. «Слепое доверие движет миром, малышка», — говорил отец. «А когда оно идёт к тебе — хватай. Бери, что можно».

Судя по всему, Кэри дали тот же совет. И ей не следовало бы удивляться.

Тебе надо бежать, Лаки. Нельзя просто сидеть здесь и ждать, пока тебя поймают.

Она встала и подошла к чемодану, открыла его, порылась на дне, пока рука не нашла молнию на плоском кармане: внутри — коллекция фальшивых удостоверений, коробочка с краской для волос и ножницы.

Лотерейный билет тоже был там — тот, что она купила вчера, казалось, целую жизнь назад. Держа его на ладони, она на секунду ощутила пузырение надежды. А вдруг?