Лаки

Рейес остановила машину на парковке автовокзала. Лаки обернулась и зарылась лицом в шерсть своей собаки.

— Скоро увидимся, обещаю. — Она взяла рюкзак и вышла из машины. — Когда-нибудь я тебе всё верну, — сказала она, когда Рейес опустила стекло.

— Возвращать ничего не нужно. Удачи тебе, чем бы ни закончилось то, на что ты надеешься.

Лаки закинула рюкзак на плечо и стояла, глядя, как Рейес поднимает стекло и уезжает, снова оставляя её одну.

Август 2008 года

  БОЙСЕ, АЙДАХО

Лаки и Кэри ужинали на террасе, наслаждаясь теплом летнего вечера после долгого дня. Она была беременна. Третья попытка имплантации сработала, срок был чуть больше месяца. Это ощущалось хрупким и нереальным. Но у неё на уме было и другое.

— Ты в порядке, детка? — спросил Кэри, когда она отодвинула тарелку.

— Я волнуюсь, — призналась она. — Рынки в плохом состоянии. Всё больше моих клиентов начинают просить вернуть инвестиции — и если таких запросов станет ещё больше, мне будет нечего им отдать. Боюсь, у нас никогда по-настоящему не будет всего, чего мы хотим, потому что я украла слишком много со счетов. Мне придётся всё вернуть, и тогда мы разорены.

— Ни в коем случае. Мы сначала сбежим, — просто сказал Кэри.

— Мы не можем просто сбежать…

— Почему нет?

Лаки отвела от него взгляд, положив руки на живот, всё ещё плоский.

— Мы потеряем всё: дом, ресторан. Эту жизнь. Меня могут арестовать.

— Верно. Могут. Или мы просто берём, что можем, и убираемся отсюда. Нужно думать о нашей семье. Я тоже об этом думал, знаешь ли. Все говорят, что финансовый кризис становится всё хуже и хуже. Думаю, тебе нужно сегодня же перевести часть денег на офшорные счета. Нужен план, как отсюда выбраться.

— Не может быть всё так просто.

— Всё так просто. Пока тебя не поймают. Так что не попадайся.

— Куда мы бы перевели деньги? Куда бы мы сбежали?

— Ну, как я сказал, я уже немного об этом думал…

Оказалось, он думал об этом очень много. Он выложил весь план: секретные счета; карибский остров под названием Доминика — у которого, по всей видимости, была мягкая политика экстрадиции для финансовых преступников.

Они начали в тот же вечер. Вместе поднялись в её офис и начали перемещать средства. Кэри достал им билеты на самолёт. По мере того как проходили дни, Лаки становилась всё более и более напуганной. Каждый раз, когда кто-то стучал в дверь или звонил телефон, она боялась, что это полиция, уже раскрывшая их схему. Она перестала спать. Она работала почти всё время, часто не выходя из своего офиса над гаражом до глубокой ночи, изо всех сил стараясь замести следы — хотя знала, что в конечном счёте единственные следы, которые ей нужно было замести, вели к месту, куда они собирались бежать.

Однажды поздно ночью её разбудили резкие спазмы. Простыни под ней были тёплыми и мокрыми. Кровь, поняла она, когда встала и посмотрела вниз на бельё в лунном свете, льющемся через окно спальни. Она была одна. Кэри всё ещё был в ресторане, потому что тоже работал допоздна, готовя всё к их скорому отъезду, как он сказал.

Лаки не стала ему звонить. Она пошла в ванную, села на унитаз и постаралась не плакать. Она ждала. Надеялась, что это прекратится, но не прекратилось. Вскоре отрицать это стало невозможно. Она потеряла ребёнка. Бетти оставалась рядом всё это время, встревоженно рыча, в какой-то момент подтолкнув Лаки носом, чтобы та поднялась с пола ванной, когда она рухнула от боли. Теперь собака последовала за ней во двор и наблюдала, как та закапывает завёрнутый в салфетку свёрток в саду. Лаки боялась, что Бетти может его выкопать, но собака просто стояла рядом, торжественно глядя на маленький холмик свежей земли, будто понимая, что это было, что оно означало.

Это была её собственная вина, говорила себе Лаки. Она так много работала — слишком много. За последние недели она почти не думала о ребёнке. Она не была хорошей матерью — потому что у неё никогда не было матери, которая показала бы ей путь. Была ещё и часть её, думавшая, что ребёнок каким-то образом узнал и не захотел рождаться у такого плохого человека, как она. Поэтому и сбежал.

Она.

Лаки никогда не узнает точно.

Она вернулась в дом. Отмыла пол в ванной и постельное бельё. Когда Кэри вернулся домой, она сказала ему, что ребёнка больше нет, но у неё уже не осталось слёз. Она прошептала это, стоически, в темноте их спальни — а потом, в тишине, гадала, ради чего вообще они всё это время работали вместе, все эти месяцы, эти годы. Для чего вообще были нужны все эти деньги, почему им требовалось так много. Чем они были готовы жертвовать ради них.

Но деньги и афёра были как зависимость. Лаки это знала. Пути назад не было. Может быть, в новой жизни она станет кем-то другим.

Утром Кэри предложил ей сходить к врачу, но она отказалась. Она уже была на ногах и одета.

— Я в порядке. Скоро мы будем в Доминике. У меня будет всё время мира, чтобы позаботиться о себе.

Она игнорировала голос в голове, шептавший: Ради чего всё это было?  Она просто продолжала двигаться вперёд, потому что только это она и умела делать.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Через два дня, грязная и измождённая, Лаки добралась до штата Нью-Йорк. Она шла вдоль шоссе к лагерю Деверо, недалеко от Куперстауна. Рядом текла река Мохок, за дорогой и деревьями, зелёного цвета хвойных иголок, медленная. Вдали маячили горы Адирондак. Наконец она наткнулась на табличку, коричневую с жёлтыми буквами: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ, В ЛАГЕРЬ ДЕВЕРО». В начале грунтово-гравийной подъездной дороги, обсаженной нескладными соснами, стоял хлипкий барьер; некоторые деревья были бурыми и выглядели больными, одно-два — тёмно-зелёными и крепкими, все несли таблички «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ: ВХОД ВОСПРЕЩЁН», прибитые прямо к стволам на разной высоте.

С одной стороны дороги стоял обветшалый сарай, когда-то, возможно, покрашенный в красный, а теперь пятнисто-оранжевый; с другой — мутный пруд, потом изгородь, потом пастбище с тремя потрёпанными лошадьми и кривоногим пони с торчащей гривой. Одна из лошадей подбежала к изгороди и заржала ей навстречу.