Лаки

— Я всего лишь ребёнок, — сказала она — но слова не прозвучали убедительно. Ей никогда не давали быть просто ребёнком. Вот почему она хотела остаться. Стать ребёнком, который мог бы — может быть, просто может быть — вырасти в обычного человека. Такого, как все. Не вора, не одиннадцатилетнего мошенника.

— Ты немного любишь её, правда? — спросила она. — Дарлу? Так же, как она тебя?

Он выглядел грустно, когда сказал: — Нет. Не могу. Ты же понимаешь, как это бывает с жертвой? — Лаки отказалась кивать. — Я чувствую к ней презрение. За то, что она так доверяет. Когда человек ведётся на такое — с потрохами, — я никогда, никогда не смог бы полюбить такого человека. Ты понимаешь, Лаки.

— Нет.

Только понимала. Сама чувствовала то же самое по отношению к Дарле и иногда, в тёмные, тревожные минуты, — даже по отношению к Стеф. Хотелось тряхнуть её и сказать: Алло, ты не замечаешь? Почему ты всему этому просто веришь?

— Ты мог бы уехать, а я бы осталась, — прошептала она. — Ты мог бы просто… исчезнуть.

Он включил лампу, и она увидела его лицо. Он выглядел грустно, и ей стало стыдно от собственного предложения. — Малышка. Я понимаю, как тебе этого хочется. Но ты правда думаешь, что она относилась бы к тебе так же, если бы я просто исчез? Она смотрела бы на тебя и видела меня.

— Ладно. Неважно. Забудь.

— Ты и я — мы нужны друг другу. Ты же это знаешь.

Лаки сглотнула. Но ком в горле казался постоянным. Что, если ложь оседает внутри и превращается во что-то уродливое? Что, если она и правда заболеет? — Знаю, — сказала она. — Но я просто хочу один год. Один целый год в одном месте — быть Энди. А потом можем уехать.

— Чем дольше остаёмся — тем тяжелее будет.

— Мне всё равно, — сказала Лаки. — Не понимаю, как может быть тяжелее, чем сейчас. Каждый день я жду, что ты скажешь мне, что пора. Мне нужна конечная дата — и достаточно долгая, чтобы я хотя бы чувствовала… хотя бы чувствовала, что это всё по-настоящему было.

В долгой тишине, последовавшей за этим, она была уверена, что он придумывает дюжину отговорок — каждая железная, неоспоримая. Но вместо этого он сказал: — Хорошо. Оставь это мне. Постараюсь.

— Спасибо, — сказала Лаки и вышла из комнаты — чувствуя впервые в жизни, что выиграла в лотерею. И понимая, что этого всё равно окажется мало.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Лаки стояла с раскинутыми руками, пока охранник у высоких ворот с колючей проволокой проводил обыск. Лотерейный билет лежал в кошельке — совершенно невинный.

— Хорошо, вон туда, — сказал охранник, закончив, и Лаки двинулась вперёд вместе с остальными. Она прошла по гравиевой дорожке и скоро оказалась в приёмной, где нужно было во второй раз предъявить удостоверение личности. Она была Сарой Армстронг, племянницей Джона Армстронга. Жила в Сан-Франциско, работала в банке. Это удостоверение она использовала для посещения отца уже десять лет. Он отсидел меньше половины срока.

Охранник взглянул на водительское удостоверение, потом на неё. — Сделали причёску? — Лаки кивнула. — У него есть ещё один посетитель. Только что вошла. Так что вам придётся подождать в зоне ожидания перед комнатой для свиданий, пока не придёт ваша очередь.

Лаки опустилась на треснутый пластиковый стул. Кто навещает отца? Она стиснула зубы от раздражения, пока тянулись минуты.

Почти через час из комнаты для свиданий вышла женщина. Лаки не видела её девять лет. Тёмно-коричневые волосы убраны в низкий короткий хвост, выбриты снизу. Свободные джинсы, майка, рабочие ботинки со стёртыми мысами. Марисоль Рейес. Бывший «деловой партнёр» отца по тому делу, которое и посадило его в тюрьму.

— Лаки?

Она встала. — Что случилось? Вербуешь Джона в новую рискованную аферу — когда выйдет? Тебе вообще разрешено сюда приходить, Рейес?

— Условия досрочного освобождения не запрещают посещения заключённых. И нет, конечно же я не вербую его. — Она потянулась к карману.

Охранник шагнул вперёд и сказал: — Эй! — когда та достала прямоугольник картона.

— Просто даю ей визитку, — сказала Рейес. Охранник подошёл и осмотрел её перед тем, как передать Лаки и вернуться на место. «Марисоль Рейес, — гласила карточка. — Водитель Фонда третьего срока Сан-Диего».

— Что это?

— Организация, в которой я теперь работаю. Некоммерческая…

— Серьёзно, Рейес?

Рейес хотя бы хватило совести покраснеть и отвести взгляд. — Всё легально. Это группа адвокатов, которые помогают третьесрочникам — таким, как твой отец, — выйти на свободу. Я водитель, как написано на карточке. Забираю людей, если адвокатам удаётся добиться их освобождения, помогаю с документами, одеждой, едой, с поиском жилья…

— И, может, вербуешь их? Для своей так называемой благотворительности? Может, навязываешь их Присцилле? Тебе должно быть стыдно…

— Я больше не работаю на Присциллу. Ты же знаешь, как я всегда хотела вырваться от неё. Но послушай — у нас нет времени говорить об этом. Твоему отцу плохо. — Рейес бросила взгляд на часы за их спинами. — Тебе нужно зайти к нему.

— Как плохо?

— Забывает. Многое. Просто позвони мне, хорошо? Поговорим об отце, но… — Она шагнула ближе и понизила голос. — Я видела тебя по телевизору. И обещала твоему отцу всегда смотреть за тобой. Позвони мне.

Потом Рейес вышла из комнаты ожидания, а Лаки прошла в комнату для свиданий — что-то вроде столовой. Она разглядела отца — сидел один за столом в углу, уставившись в пустоту. Он стал меньше.

Завидев её, он попытался встать, потом снова сел. Вина, которую ей удавалось держать в узде, окружила её роем.

— Привет, дядя Джон, — сказала она, усаживаясь за стол.

— Как дела, Лаки?

— Не надо меня так называть, — тихо сказала она.

— Прости. Это было…

— Сара.

— Правильно. — Он улыбнулся, смущённый. — Прости. Давно уже. Сара Армстронг. Моя племянница.

— Рейес говорила, что тебе нездоровится.

Он нахмурился. — Говорила? Ты видела её там? Ну, не настолько уж мне плохо.

— Десять минут до конца! — крикнул охранник у двери.

Обрывки чужих разговоров поднялись вокруг. «Так скучаю по тебе…» «У нас кое-какие трудности…» «Лапша быстрого приготовления была бы неплохо, ещё шоколадка…» «Малышка Кэти вчера такое выкинула…»

— Я в беде, — наконец сказала Лаки. Но улыбалась, чтобы со стороны выглядело как обычный разговор. Отец тоже улыбнулся — улыбка чуть дрожала. — Кэри. Он…

— Он снова объявился — столько лет спустя?