Обмани меня

Потому что была гостьей в чужом доме. Потому что была воспитанной женщиной. Потому что полюбила Сергея - полюбила так сильно, что переехала ради него на край света, на Сахалин, в город, где не знала ни души.

Любила.

И верила ему.

Верила?

Или хотела верить?

Или заставляла себя верить - так же, как я заставляла себя верить, что всё будет хорошо?

— Вы, наверное, устали с дороги, - Юна захлопотала, превращаясь в идеальную хозяйку. - Давайте я покажу вам комнаты. У нас огромный дом, места хватит на всех. Зачем вам жить в отеле, когда можно остаться здесь? В семейном кругу? Среди родных людей?

— Спасибо, - сказала мама. Её голос был ровным, спокойным. Слишком ровным. Слишком спокойным. - Но мы уже забронировали отель. Не хотим вас стеснять.

— Ах, какая ерунда! - Юна отмахнулась изящным жестом. - Вы никого не стесните! Я настаиваю. Отмените бронь. Мы же теперь - одна большая семья, правда? Ева носит моего внука. Вашего внука тоже. - Она посмотрела прямо, открыто. - Нашего общего внука. Мы должны быть вместе в такое важное время.

Она смотрела на Сергея.

Прямо на него. Не на маму - женщину, с которой он жил уже много лет. Не на меня - беременную девушку, ради которой они прилетели через полмира.

На него.

Только на него.

И в её взгляде было столько всего - столько невысказанного, непрожитого, незабытого, похороненного, но не умершего - что мне стало не по себе.

Она вышла замуж за богатого Пак Мин Хо. Но жила с другим мужчиной. Спала в его постели. Носила его фамилию.

Но она смотрела на Сергея так, будто расстались они вчера.

— Хорошо, - сказал Сергей.

Мама повернулась к нему - резко, удивлённо.

— Мы останемся, - продолжил он. Его голос был ровным, бесцветным, лишённым эмоций. - Так будет удобнее. Для Евы.

Для Евы.

Он сказал - для Евы.

Мама смотрела на него - долго, пристально. В её глазах был вопрос. Сомнение. Страх?

Но она ничего не сказала.

Только кивнула.

— Как скажешь.

Они остались.

Юна отвела им комнату - огромную, роскошную, с высокими потолками и антикварной мебелью. С видом на сад - тот самый сад, где росли её любимые орхидеи. Где она разбила одну из них, чтобы обвинить меня.

— Лучшая гостевая комната в доме, - щебетала она, открывая тяжёлые шторы. - Для самых дорогих гостей. Надеюсь, вам будет удобно.

Мама благодарила - вежливо, сдержанно, с улыбкой, которая не достигала глаз.

Сергей молчал.

Стоял у окна и смотрел на сад - на эти деревья, эти цветы, эти дорожки, выложенные камнем.

А я смотрела на них всех - на эту странную картину - и пыталась понять, что происходит. Что скрывается за этими улыбками, за этими взглядами, за этими паузами.

Юна была другой.

Совсем другой, чем со мной все эти недели.

Она сияла - как лампочка, в которую вдруг подали ток. Порхала по комнате - лёгкая, воздушная. Смеялась - звонко, молодо, будто скинула двадцать лет. Касалась Сергея - невзначай, будто случайно, будто не замечая - каждый раз, когда проходила мимо.

Поправляла ему воротник - «Ох, у тебя тут складочка».

Убирала невидимую пылинку с плеча - «Позволь, я поправлю».

Наливала чай - и её пальцы касались его руки, когда передавала чашку.

И мама видела это.

Я видела, как она видела.

Как сжимались её губы - тонкая белая линия. Как темнели глаза - голубые, как небо перед грозой. Как она отводила взгляд - в сторону, в окно, куда угодно - чтобы не видеть, чтобы не знать, чтобы не думать.

Ночь опустилась на Сеул - тёмная, душная, пропитанная влагой.

Я лежала в кровати - впервые за недели - почти спокойно. Мама была рядом. В соседней комнате. Через стену. Если что-то случится - она придёт. Она услышит. Она защитит.

Эта мысль - простая, детская - грела изнутри.

Но сон не шёл.

Малыш толкался внутри - активно, настойчиво, будто тоже не мог уснуть. Он рос. Становился сильнее с каждым днём. Скоро я начну чувствовать его по-настоящему - не просто трепетание бабочки, а удары маленьких пяток и кулачков.

Скоро.

Совсем скоро.

И вдруг - желание.

Странное. Острое. Неодолимое. Пришло ниоткуда - как молния из чистого неба.

Персик.

Я хотела персик. Прямо сейчас. Немедленно. Так сильно, что рот наполнился слюной, что желудок заурчал, что всё тело напряглось от предвкушения.

Сочный. Сладкий. С бархатистой кожицей и мягкой мякотью.

Персик.

Я села в кровати. Посмотрела на часы на тумбочке - почти полночь. Светящиеся цифры мерцали в темноте.

Кухня была далеко - на первом этаже, в другом крыле дома. Но там были персики - я видела их утром, в хрустальной вазе на столе. Идеальные, спелые, будто нарисованные.

Я встала.

Накинула халат - шёлковый, который дала мне Юна. Вышла из комнаты - тихо, осторожно, стараясь не шуметь. Не хотела будить маму. Не хотела объяснять, почему посреди ночи иду на кухню за персиком.

Коридор был тёмным.

Только лунный свет - голубоватый, призрачный - лился через высокие окна, рисуя на полу причудливые узоры. Тени от рам казались решётками. Тени от штор - призраками.

Я шла босиком по холодному мрамору. Мимо картин в золотых рамах - портреты каких-то предков, пейзажи, натюрморты. Мимо закрытых дверей - одна, две, три, сколько их в этом доме? Мимо тишины, которая звенела в ушах - громко, оглушительно.

Лестница.

Широкая, мраморная, с коваными перилами.

Ступенька за ступенькой. Вниз. В темноту.

И тут - голоса.

Тихие. Приглушённые. Доносились откуда-то из глубины дома - справа, из-за поворота.

Я замерла.

Прислушалась.

Женский голос - Юна. Высокий, срывающийся. И мужской - Сергей. Низкий, глухой.

Что они делают вместе?

В полночь?

Одни?

Я знала, что не должна подслушивать. Знала, что это неправильно, нечестно, низко. Но ноги сами понесли меня - к голосам, к свету, который пробивался из-за неплотно прикрытой двери.

Шаг.

Ещё один.

Ещё.

Зимний сад.

Тот самый. Где Юна разбила орхидею. Где обвинила меня перед гостями. Где кричала о моей матери - «той женщине, которая спит с моим мужем».

Где началось всё это безумие.

Я остановилась у двери. Прижалась спиной к стене - холодной, гладкой. Сердце колотилось так громко, что казалось - его слышно на весь дом.

Заглянула в щель.

И увидела.

Юна стояла перед Сергеем - близко, слишком близко. Ближе, чем должна стоять бывшая жена. Ближе, чем должна стоять чужая женщина.

Её лицо было мокрым от слёз - они текли по щекам, оставляя тёмные следы от туши. Её руки - тонкие, изящные - сжимали его ладони. Держали крепко, отчаянно, будто боялись отпустить.

— Сон Джин, - говорила она.