Высота памяти

— Часом машины. Не хороните её раньше техника. — Он закрыл тетрадь. — И не хороните память. Ей просто не место в графе «наблюдение».

Через два дня полк вывели из боёв. Гришин собрал уцелевших возле штабной палатки, где знакомые лица стояли с такими промежутками, будто строй заранее оставил места погибшим; людей оказалось больше, чем исправных машин, но всё равно мало. Капитан развернул приказ.

— Полк отводится в тыл на переформирование. Личный состав — в распоряжение запасного авиаполка. Уцелевшую материальную часть сдать по акту. Дальнейшее — переучивание на новую материальную часть.

Кто-то сзади шумно выдохнул, и Гришин поднял глаза.

— Отставить похороны. Номер у полка остаётся. Знамя остаётся. Мы остаёмся, кто дошёл. Но прежней эскадрильи больше не будет. Пополнят людьми, дадут машины — собирать придётся заново.

Сказав это, он свернул приказ вчетверо.

— Завтра приёмка. Послезавтра отправка. До сдачи за машины отвечаем как за боевые.

Последняя фраза была для Лунина; старшина принял её молча.

Облегчение пришло раньше стыда: несколько недель можно будет не считать, кому сегодня выпадет запад, кому верх, чью койку освободят к ночи. Потом всё-таки пришёл стыд — за то, что мы уходили, а кто-то оставался под Ельней доводить наступление до тех строк, которые я знал заранее; я не стал спорить ни с первым чувством, ни со вторым, потому что оба были честными.

К вечеру на стоянках начали готовить машины к сдаче: их больше не прятали, а выкатывали к краю леса, ставили по одной, сверяли номера моторов и планеров с формулярами. Приёмщикам предстояло решить, какую перегнать, какую отправить в ремонт, какую разобрать на узлы; мы не решали больше ничего.

Лунин занялся моей машиной так, будто утром предстоял боевой вылет: подтянул ослабшее крепление капота, проверил тяги, вытер масляный след на борту, а потом раскрыл формуляр и вписал все неисправности мелким плотным почерком, без попытки выдать уставшее железо за целое.

— Можно было бы про масло короче, — сказал я. — Всё равно увидят.

— Потому и пишу, что увидят. Чужой техник после меня полезет. Пусть знает куда.

— Чужой, значит.

— С завтрашнего дня.

Сложив ветошь вчетверо, он положил её на ящик с инструментом; на плоскости темнели старые заплаты — одна после июльского боя, другая после осколка у переправы, третью поставили уже здесь, — и каждая была записью, только без букв.

У соседней машины механик провернул винт, в лесу коротко кашлянул мотор, схватил и затих; кто-то назвал номер планера, писарь повторил и поставил отметку.

— Всё? — спросил я.

Лунин обошёл И-16 кругом, поднял край чехла, заглянул в кабину и провёл ладонью по борту возле моей ступеньки.

— Для сдачи — всё. Для полёта я бы ещё ночь попросил.

— Не дадут.

— Вот потому и сдаём.

Он забрал формуляр и понёс к столу приёмки; без него машина сразу стала просто самолётом с номером на хвосте — не моей, не лунинской, не той, на которой Хромов держался справа и сзади. В приказе обещали новую материальную часть, и там, в тылу, мне предстояло заново учить руки, собирать пару, заслуживать место в строю и проверять каждую строку знания, прежде чем вести за ней людей.

На траве под крылом лежали четыре деревянные колодки, которые утром выбьют, и самолёт уйдёт от нас — своим ходом или на буксире.

Лунин вернулся без формуляра.

— Приняли бумагу, — сказал он. — Машину примут утром.

Мы остались рядом до темноты и не прощались — просто стояли, пока номер на хвосте ещё можно было различить между деревьями.