Высота памяти

— А я отвечаю, как было. Один я этого порядка не делал.

Веселов чуть наклонил голову.

— Командира не присваиваете. Товарища тоже. Разумно. Но вопрос остаётся: почему именно вы предлагаете не красивый строй, а проверку, где заранее оставлено место под собственную ошибку? Капитан с финской до этого не дошёл. Дёмин, бывший инструктор, не дошёл. Вы дошли.

— После южной переправы место под мою ошибку искать не требовалось. Она уже была.

Он записал. Не всю фразу — два или три слова. По перевёрнутым буквам я не прочёл.

— А до южной переправы? Рассредоточение. Пары. Очередь работ у техников.

— Рассредоточение проверил Лунин. Пару разрешил Гришин. Очередь работ составили техники.

— Опять фамилии.

— Потому что их работа. Уберите их — мои слова останутся словами.

В комнате было тихо. За окном прошёл моторист с ведром; дужка коротко звякала о край. Веселов подождал, пока звук уйдёт.

— Хороший ответ, — сказал он. — И правдивый. Только не на мой вопрос.

— На другой у меня ответа нет.

Вот это уже было опаснее. Слишком близко к настоящей правде.

Он перелистнул страницу.

— Капитан Гришин вас слушает. Почему?

— Не меня он послушал. Результат.

— Результат бывает разный. После вашей северной переправы должен был выгнать вас от карты. Вместо этого допустил к новому порядку.

— Потому что польза не делает меня невиновным, а ошибка — бесполезным. Это слова Гришина. У вас должны быть записаны.

Веселов впервые за разговор посмотрел не на меня, а в лист.

— Записаны.

— Вот и спросите его.

— Спрошу. Но сейчас спрашиваю вас.

Я положил ладони на колени. Не сцепил пальцы, не стал тереть мозоль. Руки Андрея лежали спокойно. За ними следить было проще, чем за лицом.

— Гришин поверил не мне, — сказал я. — Тем, кто по-старому летал и не вернулся. За меня мёртвые сказали.

Карандаш снова пошёл по листу. На этот раз Веселов записал фразу целиком.

Он откинулся к стене и достал папиросу.

— Курите?

— Нет.

Веселов протянул папиросу мне, подержал, будто давая возможность передумать, и убрал. Закурил сам. Дым поднялся к образам, растёкся под потолком.

— Вы всё время держите строй, Соколов. Даже здесь. Спросишь про вас — получите ответ про Лунина, Гришина, Дёмина и покойников. Удобно стоять в середине такой группы.

— В середине группы безопаснее, чем одному.

— Опять складно.

Он говорил теперь почти по-домашнему. Ни дат, ни цитат, ни нажима. С таким голосом на кухне спрашивают, откуда парень родом и далеко ли до его деревни.

— Давайте без записей, — предложил он. — Папку закрою. Вы мне по-человечески скажете: кто вас научил думать за командира? В школе кто-то приметил? В аэроклубе? Может, родственник служил? Мне ведь не посадить вас хочется. Мне надо понять.

Папка осталась открытой. Чистый лист лежал перед ним. Карандаш — в пальцах.

— В бумагах военных родственников нет, — ответил я. — Характеристики из школы у вас. Что ещё могу добавить?

— Живое. Бумаги я читал.

Живого про Андрея у меня было меньше, чем у него.

Веселов потушил папиросу в блюдце и поправил угол папки. Движение было небольшое, знакомое. Перед следующим вопросом он всегда наводил на столе порядок.

— Инструктора в аэроклубе как звали?

— Барсуков Иван Матвеевич.

Имя стояло в лётной книжке рядом с довоенными проверками. Я выучил его так же, как номер части и дату рождения: без лица, без голоса.

— Что он вам сказал после первого самостоятельного вылета?

Настя спросила про слова под ракитой. Веселов — про слова у учебного поля. Одна и та же пустота, только с разных сторон.

— Не помню.

Карандаш остановился над листом.

— Инструктора помните, первый самостоятельный — нет?

— Фамилия и имя в лётной книжке. Разговоров там не записывали.

— А свой первый самостоятельный вылет помните?

Я помнил первый самостоятельный Северина. После посадки старый инструктор обошёл машину, заглянул под брюхо и сказал, что земля пока не жаловалась. Чужой аэродром, другой век, другое имя. Андрей мог в тот день смеяться, мог блевать за ангаром, мог получить затрещину за посадку — тело не вернуло ничего.

— Нет, товарищ старший политрук.

— Удобно.

— Нет. Неудобно.

Он поднял глаза. Несколько секунд мы сидели молча.

— После двадцать второго многое выпало? — спросил Веселов.

— Да.

— В санчасть обращались?

— Нет.

— Почему?

— Летать мог. Жалоб на тело не было. С чем идти?

Про чужую жизнь в голове я не сказал. Для неё у санчасти всё равно не нашлось бы графы.

Он записал «не обращался». Подчеркнул один раз.

— Значит, часть собственной биографии вы не помните, зато за месяц войны научились строить службу так, как люди учатся годами.

— Я умею летать. Остальное проверяли те, кто умеет своё.

— И снова фамилии вокруг вас.

— Других доказательств у меня нет.

Веселов закрыл папку. Тесёмки не завязал.

— У меня тоже пока нет, — сказал он.

Он придвинул исписанный лист к себе. Подписи не потребовал. Значит, это и вправду была беседа, а не протокол. Но строка «Барсуков Иван Матвеевич» уже лежала на бумаге, и где-нибудь в тылу существовал человек, которому однажды могли задать те же вопросы.

— Можете идти, товарищ младший лейтенант.

Я встал. Табурет качнулся, но не упал.

У двери Веселов окликнул:

— Соколов.

Я обернулся.

— У меня хорошая память. Но на неё я не полагаюсь. Бумага терпеливая. Ей торопиться некуда.

Он постучал ногтем по закрытой папке.

— Аэроклуб ответит. Не сейчас — потом.

На улице било солнце. После полутёмной комнаты я не сразу разглядел стоянку. Моторы гудели на пробе, у кухни смеялись, оружейник всё ещё набивал ленту. Те, кто видел, как меня уводили, увидели и возвращение. Никто не спросил, о чём говорили.

Лунин дождался, пока я подойду, и протянул ключ.

— Тяга готова. Проверь.

Я поставил ключ на гайку. Нажал сильнее, чем требовалось. Губки сорвались, ладонь ударилась о кромку капота, металл звякнул о настил.

Лунин поднял ключ раньше меня.

Посмотрел на свежую ссадину. Потом на избу за штабной палаткой.

— Я проверю, — сказал он и больше ключа не отдал.