Высота памяти

Этой же рукой он позавчера показывал мне, как заранее напрягать ноги и живот перед перегрузкой. Не объяснял, откуда знает, не спрашивал, почему ведущему приходится учиться у ведомого. Просто встал возле топчана, упёрся ладонями в бока и заставил повторить трижды. Потом первым после каждого вылета спрашивал, чисто ли в глазах. Гришин приказал ему докладывать за меня, и Петька ответил «есть» так быстро, что я тогда рассердился.

Теперь ногти с землёй лежали неподвижно под моей ладонью. Я мог перечислить всё, что он сделал правильно в последнем бою: держал место, предупредил о бомбах, принял внешний сектор, повёл горящую машину к полосе. Перечень не менял дыхания. Я всё равно продолжал его составлять — не для оправдания, а потому что без счёта фактов в голове сразу возникал один и тот же кадр: серое поле зрения, нос ниже нужной точки, трасса по правому борту.

За стеной проехала машина. Я поднялся, думая, что пришли за ним. Осиповна выглянула в сени и вернулась.

— Не за нами. Сядь.

Я сел. Она не обещала следующую машину и не объясняла, сколько Петьке осталось. Поставила возле меня кружку с остывшей водой и велела пить самому. Только тогда я заметил, что язык прилип к нёбу, а пальцы снова дрожат — не от перегрузки, от пустоты после неё.

Под утро он очнулся.

Дыхание изменилось. Я наклонился.

— Петька.

Глаза открылись не сразу. Нашли меня.

— Мост? — выдохнул он.

— Стоит. Машины идут.

Он услышал.

Губы сложились трубочкой. Привычное движение. Короткий свист вниз.

Воздух вышел без звука.

Петька попробовал ещё раз. В груди захрипело.

— Не надо.

Я накрыл его руку своей.

Он больше не пробовал.

Глаза закрылись. Между вдохами стало слишком далеко.

Один. Пауза. Ещё один.

Потом — ничего.

Я ждал.

Позвал Осиповну.

Она подошла, проверила пульс на шее, послушала у рта. Расправила край повязки, хотя поправлять уже не требовалось.

— Хромов Пётр? — спросила она.

— Пётр.

— Младший лейтенант?

— Да.

Осиповна записала в журнал фамилию, звание и время. Затем накрыла ему лицо простынёй.

В графе причины она вывела несколько коротких слов. Не «удержал переправу», не «посадил горящую машину». Для журнала существовали ожоги и смерть на медпункте. Всё остальное предстояло сохранить тем, кто видел.

На соседнем топчане застонал раненый. Она закрыла журнал и пошла к нему.

Хромова вынесли в сени и положили на носилки у стены. Соловьёва там не было: его машина упала за лесом, и поисковая команда ещё не вернулась. Рядом лежала аккуратно сложенная шинель, которую позже дадут накрыть Петьку перед выносом.

Я вымыл руки над тазом. Вода стала серой от копоти. Под ногтями осталась тёмная полоска; я тёр её мылом, пока Осиповна не отобрала кусок.

— Кожу сдерёшь.

Я опустил руки. От меня ждали слёз, ярости, хотя бы удара кулаком по стене — не люди, я сам ждал. Ничего не пришло. В голове теснились мелкие обязанности: сказать Гришину точное время, проверить, записали ли Хромова, узнать о поисковой команде, не дать списать жёлтый кок за имя пилота. Такой порядок мог показаться холодом. На деле он был единственной перегородкой между мной и простынёй в сенях.

Когда я обернулся, Осиповна уже смотрела на меня. Без жалости и без настороженности — как ночью смотрела на повязку, проверяя, держит ли. Потом вернула мыло на край рукомойника и пошла в избу. Никакого утешения она не предложила. За это я запомнил её лучше, чем запомнил бы речь.

На дворе рассвело. Механики уцелевших машин уже начинали осмотр, но моторы не запускали. Гришин исполнил приказ: утренний вылет перенесли, Дёмин ждал задачи у штаба. У обгоревшего И-16 выставили часового, пока оружейники не снимут ленты и не проверят, что осталось от боекомплекта.

Лунин сидел на перевёрнутом ящике возле своей землянки. Ладони у него были перевязаны полосами марли — обжёг, когда тянулся к ремням. Увидев меня, он поднялся.

— Умер?

— На рассвете.

Лунин посмотрел в сторону санитарной избы.

— Соловьёва нашли?

— Пока нет.

Он снял с ящика пилотку, надел. Его взгляд задержался на моём лице, потом на вымытых руках. Я ждал обычного вопроса — как держусь, что было в бою, почему не дожал. Лунин спросил другое:

— Ремни у тебя после посадки не прихватило?

— Нет.

— Всё равно проверю.

Он ушёл к стоянке, держа перевязанные ладони перед собой, и ни разу не обернулся.

В палатке никого не было. Тетрадь лежала на топчане Дёмина там, где он оставил её перед вылетом. Планшет стоял у ножки. Я перенёс тетрадь к своему месту, открыл чистый разворот и сначала написал два имени.

Соловьёв — не вернулся; парашюта не видел.

Хромов — умер после посадки.

Ни «погиб по моей вине», ни «сбит Ланге» я не написал. Первое было выводом, который нельзя измерить. Для второго у меня имелся только жёлтый кок.

Ниже пошли наблюдения.

Предупреждение пришло поздно: противник начал с высоты. Первая пара связала Соловьёва, вторая ударила по нему, когда он выводил повреждённого ведомого. Значит, одной пары прикрытия для повреждённой пары недостаточно, если противник сохраняет эшелон сверху. Нужен заранее назначенный резерв; он не должен уходить за первой атакой вниз.

Оборонительный круг позволил семерым оторваться от прикрытия и спуститься к своим. Он не остановил заходы и не вернул высоту. Значит, круг — способ выйти из боя, а не место, где можно ждать победы.

У меня сужалось зрение. Я разгрузил машину раньше потери сознания. Остался в строю, но на несколько секунд открыл внешний сектор. Рядом поставил две черты: раннюю разгрузку не отменять; ведомому заранее знать, кто принимает внешний сектор, если ведущий разгружается.

Потом нарисовал четыре пары — не красивыми ярусами, а так, как они действительно распались в бою. Отдельно отметил Дёмина и его ведомого: они не погнались за жёлтым коком, а пересекли повторный заход и вывели нас домой. Это тоже было фактом.

Карандаш дважды ломался о бумагу. Я точил его ножом и продолжал.

Дёмин вернулся, когда на странице появился первый вариант нового порядка. Он снял планшет, положил на свой топчан и не спросил про Хромова: пустое место у входа и моё лицо уже ответили.

— Что пишешь?

Я развернул тетрадь.

Он прочёл стоя. Палец остановился на словах «верхний резерв».