Высота памяти

— Переправа не разрушена, — прочёл Дёмин. — Правую тройку вынудили изменить курс до сброса. Левая сбросила после атаки нижней пары; часть разрывов у подхода и в воде, одна повозка уничтожена. Все наши вернулись. Три машины пробиты. Один He 111 наблюдался с дымом, падения не видели. Истребителей прикрытия было четыре вместо двух.

— Вывод? — спросил Гришин.

Дёмин перевернул карандаш тупым концом вперёд.

— Порядок не развалился при первом изменении обстановки. Верхние связали прикрытие, нижние дошли до бомбардировщиков. Но это один вылет. Почему бомбы не попали в настил — наша атака, ошибка прицела или удача — по одному случаю не разделить.

Писарь зачитал донесение с переправы: настил не повреждён, западный подход ненадолго завалило разбитой повозкой, трое бойцов ранены. Целый мост не делал налёт бесплатным.

Соловьёв провёл пальцем по строке о четырёх истребителях.

— Если бы их было восемь, верхним пришлось бы хуже.

— Вписывай, — сказал Гришин. — Условие, при котором порядок перестаёт держать.

Дёмин вписал.

Никто не назвал строй моим. На листе стояли фамилии четырёх ведущих и подпись командира. Так было честнее: я принёс предложение, Дёмин принёс наблюдения, остальные принесли машины обратно.

— Повторять разрешаю, когда есть время собрать две группы, — сказал Гришин. — Не как закон на всякий случай. Сбитых этому листу не приписывать. Соколов, теперь твоё.

Я рассказал про серую пелену. Без слова «почти» в удобном месте: сузилось до просвета, разворот ослабил, Хромов закрыл.

Гришин дослушал и снял с гильзы лист дежурств.

— Сегодня больше не летишь. К фельдшеру сходишь сейчас. Перед следующим вылетом доложишь, что он сказал. Повторится — сообщишь после посадки. Скроешь — сниму сам. Понятно?

— Понятно.

— Хромов, в воздухе заметишь ещё раз — докладываешь, даже если ведущий велит молчать.

— Есть.

Петька ответил слишком быстро. На меня он не посмотрел.

У выхода ждал Лунин с кружкой. Не бульон из неизвестного котла и не лишняя порция за чужой счёт — горячая вода с крупинками заварки, которую повар выдал после распоряжения Гришина. Кусок колотого сахара старшина достал из своего кармана и положил рядом с кружкой.

— Вторую себе оставьте, — сказал я.

— У меня ещё есть.

Это была неправда: в кармане у него остались одни крошки. Но спорить при Хромове я не стал.

Лунин посмотрел на содранную костяшку, потом на мои руки.

— За железо я утром расписался, — проговорил он. — За лётчика мне строки не дали. Так что ешь до вылета. И воду пей. Остальное фельдшер скажет.

Ни диагноза, ни обещания спасти. Он проводил меня к палатке и поставил рядом котелок с общей кашей. Сел на ящик, пока я не выскреб дно, после чего унёс посуду к кухне.

Четырнадцатого меня оставили на земле до полудня. Фельдшер осмотрел меня, выслушал про пелену, велел отоспаться, поесть и не подниматься натощак. Хромов показал, как сам принимал перегрузку: напрягал ноги и живот до начала манёвра, не когда зрение уже поплыло. Я знал то же самое словами. В чужом теле слова опаздывали на долю секунды.

Пятнадцатого мы снова летали над дорогой. Боя не было. На двух крутых разворотах серое показалось у края и ушло, когда я раньше ослабил ручку. Это не было исцелением. Я просто получил ещё один прибор, которого в кабине не существовало: собственное зрение, за сужением которого следовало следить так же, как за температурой масла.

Перед вечерним вылетом Лунин молча поставил сапог на подножку и не убрал, пока я не допил воду. После посадки Хромов первым спросил:

— Чисто?

— Чисто.

Только тогда он свистнул — один раз, коротко.

Почта догнала полк вечером пятнадцатого июля.

Писарь вынес мешок к избе и называл фамилии. Мне достался тяжёлый треугольник со смазанными штемпелями. На обороте мать приписала: «Пишу на старый адрес части, другого не знаю». Письмо чудом прошло вслед за нами через прежний адрес части и несколько пересылок. Бумага размокла на одном сгибе и высохла жёлтой волной.

Это был не тот довоенный лист, который я нашёл в планшете в первый день. Тот настоящий Андрей успел прочесть много раз: сгибы стали мягкими, карандаш поблёк от пальцев. Новый треугольник Мария Фёдоровна складывала уже после начала войны, не зная, жив ли адресат и куда отступила его часть.

Я вскрыл его при коптилке.

Она начинала с еды. Сало берегла в погребе, сухари сушила понемногу, лук уже связала в пучок. Просила прислать правильный полевой адрес: тогда попробует отправить всё почтой, сколько примут, и две пары шерстяных носков заодно. Варежки ещё вязала — лето летом, а война, писала, к холодам сама не кончится. Чтоб я не форсил, портянки сушил и ел всякий раз, когда дают, потому что дома меня и мальчишкой к столу было не докричаться.

Потом шло хозяйство. Корова отелилась. Огород держится. Младшая сестрёнка теперь сама разбирает короткие заметки в районной газете, хотя трудные слова всё ещё шепчет по складам. В колхозе мужчин почти не осталось: призванные ушли, другие работали на дороге и станции; в поле вышли старики, женщины и подростки. Мария Фёдоровна писала, что ей не тяжело, и тут же перечисляла, как после конюшни идёт на сенокос, а ночью чинит мешки. Спину к утру не разогнуть, но это она так, к слову, чтоб сын не думал.

Весной умер дед Игнат, сосед, который резал Андрею ивовые свистульки. Мать спрашивала, помню ли. Я не помнил ни старика, ни свистулек. Помнил только чужой мягкий лист в планшете и строчку о корове.

О войне она спросила в конце. Просила не лезть вперёд, потому что сын у неё один. Просила писать хоть две строки. Ночью она слушала улицу: когда у калитки останавливались шаги, сердце замирало раньше, чем человек проходил мимо. Настя приходила дважды, всё спрашивала, нет ли письма. Ей тоже надо ответить отдельно, девка извелась.

В палатке спали, не раздеваясь. Один лётчик во сне продолжал давить ногами на педали; сапоги скребли по земле. Коптилка коптила край жестяной банки. Я перечитал материнское «не тяжело», а перед глазами встала собственная рука, не попавшая утром в пряжку.

Между нами было полтысячи вёрст и одна общая ложь: каждый писал другому, что держится легче, чем на самом деле.

Я взял карандаш.