Высота памяти

Я сидел, не снимая рук с ручки, и слушал, как в темноте остывает, потрескивая, мотор. Он не чихнул ни разу — ни на взлёте вслепую, ни в развороте у сваливания, ни на посадке между кострами. Это не доказывало, что красные клетки спасли вылет. Доказывало другое: две проверенные машины вышли и вернулись, а третью, с металлом в фильтре, ночью в небо не послали.

К машине уже бежали. Первым — Лунин, я узнал его по тому, как он двигался: не спеша даже бегом.

— Целые? — Он ощупывал ладонью борт, крыло, как ощупывают вернувшуюся с ночи скотину. Пальцы нашли рваную дыру у хвоста — стрелок всё-таки достал, одна пробоина, чисто навылет, ничего важного. — Ага. Погуляли.

— Погуляли, — сказал я. — Оба мотора отработали чисто. На Хромовском после остывания фильтр посмотри.

Лунин ничего не ответил. Вытер ветошью руки, хотя они были в темноте всё равно что чёрные, и не мог он их вытереть дочиста, — вытер по привычке. Но я стоял близко и видел: он это услышал.

Он не сказал «вот тебе и семь точек». Просто пошёл к машине Хромова и по дороге велел конопатому приготовить чистую жестянку. После пробного дня новый мотор снова проверят на металл — уже по решению Лунина, не по моему напоминанию. Красная очередь стала его работой. Спорить с ним на его стоянке не стал бы никто.

Рассвет пришёл серый, мокрый, нехотя.

Хромов сидел на ящике у своей машины — той, где позавчера нашли стружку. Он держал в ладонях кружку, не пил, смотрел в неё. Отходил. Я знал это состояние: когда тебя ночью чуть не сняли, а ты сел, и руки уже не дрожат, но и не твои ещё пока.

И вдруг он свистнул.

Тихо, коротко, без мотива — так, одну кривую нотку в сырой воздух. Я поднял голову. Он свистел впервые с того дня, как под Кравцовым сомкнулось небо и Петька замолчал на неделю. Свистнул — и сам, кажется, удивился, что свистит. Поймал мой взгляд, чуть застеснялся, отвёл глаза.

— Мотор верный, — сказал он про свою машину, будто оправдываясь за свист. — Не тот. Другой. А летит так же.

— Потому и сменили, чтобы летела. Лунин был прав, что не пустил.

Хромов повертел кружку.

— Я тогда думал, вы меня после Кравцова от полётов отводите.

— Если бы отводил, сказал бы.

— Теперь знаю.

Он произнёс это без благодарности, и она была не нужна. Ведомый, который ждёт скрытого наказания в каждом приказе, опасен обоим. Сейчас хотя бы одна недоговорённость между нами перестала жить.

Он ещё раз свистнул — уже тверже, — и пошёл сливать из кружки остывший чай, чтоб налить горячего.

Почту привезли к завтраку — редкий по этим дням случай. Мне достался серый треугольник из рязанской Ольховки. Почерк матери я узнал. Положил письмо в планшет, не вскрывая: после ночи буквы всё равно поплыли бы, а её строки не хотелось читать вполглаза между двумя зевками. Сначала посплю час. Потом отвечу — не обещанием вернуться, которого дать нельзя, а хотя бы датой и двумя честными словами: жив, летаю.

А над землёй уже вставал новый день, и день был не легче ночи. Ночью на нас ходили бомбовозы — тяжело, сыто, без страха, как ходят по улице, которую считают своей. Днём в том же небе висели истребители, и тот ведущий с жёлтым коком, с чьей четвёркой мы схлестнулись над переправой в первую неделю и кого я пометил для себя как метят на карте опасное место, никуда из этого неба не делся. Его почерк — заход со стороны солнца, пара сверху в прикрытии, удар и уход вверх, не ввязываясь, — я теперь искал в каждом бою. Война поджимала с обеих сторон суток, и передышки между ними никто не обещал.

Пополнение пришло к полудню — три лётчика на замену тем, кого мы за неделю недосчитались. Двое — мальчишки из ускоренного выпуска, испуганно-бравые, каких я уже навидался. А третий был другой.

Он вылез из полуторки последним, не спеша, огляделся — не как новичок, которому страшно, а как человек, который прикидывает, куда он попал и что тут по чём. Высокий, чуть сутулый, лет двадцати шести. Щурился по привычке, хотя дальний край поля и посадочное «Т» увидел раньше двух своих спутников. Мир для него словно был мелким шрифтом, который он всё равно взялся дочитать. Под мышкой держал планшет, и планшет этот был набит туго — не картами.

— Дёмин, — представился он Гришину, подавая документы. — Аркадий. Из-под Ленинграда, аэроклуб, потом инструктором. Налёт есть.

— Инструктором, — повторил Гришин, глядя в бумаги. — Это хорошо. Это мне надо. — Он мерил Дёмина взглядом, каким мерил всё новое: не понравится — приспособит. — Пойдёшь пока ведомым. Опыт опытом, а фронт свой счёт ведёт.

— Ведомым так ведомым, — легко согласился Дёмин.

Гришин отдал всех троих мне: показать стоянку, границы поля, щели, куда бежать при тревоге. Двое молодых слушали плохо. Один всё косился на машины и наконец спросил, которая достанется ему, будто у нас под брезентом стоял ряд запасных. Дёмин спросил другое:

— Где у вас разбились при посадке?

Я показал дальнюю кромку, где трава ещё лежала примятая и темнела земля от слитого бензина. Потом яму за леском, куда уносили то, что уже не поднимется. Молодые перестали выбирать самолёты глазами.

— Поле с запада проседает, — объяснил я. — После дождя там мягко. На взлёте не тяните к середине, держите левее. Ночью заход только по команде; огни могут погасить раньше, чем вы вернётесь. Потерялись — курс на восток до рассвета, в темноте аэродром кругами не ищите.

Один из мальчишек открыл рот спросить зачем, но Дёмин опередил:

— Потому что тот, кто ищет поле низко и кругами, первым найдёт землю. Запиши курс.

Он не повысил голоса и не щегольнул инструкторством. Просто дождался, пока оба вынут карандаши. Тогда я понял, почему Гришин при слове «инструктор» впервые за день перестал хмуриться. Дёмин умел заставить человека услышать, не унизив его перед строем.

У машин он сперва подошёл не к кабине, а к Лунину. Представился, спросил, что на этой площадке нельзя трогать без техника, и выслушал весь ответ. Лунин ответил сухо, но до конца. Для нового лётчика это уже было похоже на пропуск.

К вечеру, на привале, я увидел, что ещё лежало в его планшете.