Страница 50 из 232
— Тогда не поймешь. — махнул рукой Сергей, затянулся, выпустил дым в форточку и невольно усмехнулся, вспомнив старый фильм.
— Там, в этом фильме, ковбои впервые видят кино. Поезд на экране едет прямо на них, и они, здоровенные мужики с револьверами, начинают палить в экран. Лупят изо всех стволов, пока не понимают, что это просто картинка.
Колян хмыкнул.
— И что?
— А то, что это был девятнадцатый век. У них уже револьверы, паровозы, телеграф. А они всё равно стреляли в экран. Теперь представь, что будет с печенегами, когда они увидят джинна, вылезающего из лампы. Для них это будет похлеще врат ада.
Колян задумался, почёсывая щетину.
— Ну да. Решат, что конец света.
— Именно. Так что колонки и диафильмы — это не просто баловство, это оружие. Которое, может, даже посильнее камнемётов с ракетами выйдет.
Колян кивнул, затянулся в последний раз и затушил окурок. Потом вдруг оживился.
— Слышь, Серый, а у нас на огороде первый огурец сорвали. Бабы говорят скоро пойдут вдосталь. Помидоры тоже зацветают. Кабачки уже вовсю прут.
Сергей одобрительно покачал головой. Рыба ему порядком надоела. Мяса добывали мало — патроны берегли, охотились в основном силками да луками, но такая охота была не очень продуктивной. Зайца поймать — удача, утку подбить — праздник. Рыбы зато было навалом: жареная, варёная, солёная, вяленая — ешь не хочу. Но от одного рыбьего запаха его уже подташнивало.
Хлеб тоже перепадал иногда, но муку нормальную экономили. Печь-то была, топили её каждый день, но из купленного зерна не мололи — мельницу какую-то мастрячили, но пока не особо успешно. Зато делали из пшеницы всякие каши, и даже что-то похожее на плов — правда, без моркови. Ещё обжаривали зёрна пшеницы, потом мололи ручной кофемолкой и заваривали как кофе. Сергей пока не пробовал, но говорили, что на цикорий похоже получалось. Ну и уху с пшеницей варили — куда ж без неё.
— Значит, скоро салат будем делать, — сказал Сергей. — Огурец, помидор, масло оливковое. Как в ресторане.
— Ага. — согласился Сергей и затушил окурок. Пора было собираться на крышу.
Дежурство началось спокойно, и пока не совсем стемнело, Сергей видел, как в брошенном печенегами лагере хозяйничают мужики. Основное чем они занимались — разбирали шатры. Их снимали с каркасов, скатывали в тугие рулоны и грузили на телеги. Телег было немного, Сергей насчитал пять штук — высокие, на больших деревянных колёсах, с плетёными бортами. Не ахти какое богатство, но даже такое количество радовало. Пожалуй, из всех трофеев — самый годный. И шатры, конечно. Печенеги о страха оставили их все.
Если придут ещё рыбаки — а ждали тех от которых приходили послы, — можно будет разместить людей сразу под крышу. А палатки убрать, они ещё пригодятся.
Потом стемнело. Луна взошла поздно, и степь погрузилась во мрак. Сергей прильнул к ПНВ на карабине, осматривая окрестности.
Колян всё время что-то говорил — про колонки, про диафильмы, про то, что неплохо бы раздобыть где-нибудь бочку пива, но это он так, мечтал вслух. Дежурный расчёт камнемёта храпел, завернувшись в одеяла. Сергей не слушал. Он ушёл глубоко в себя, пытаясь представить, что же их ждёт дальше. Лёгкого и простого варианта не получалось. Куда бы он ни думал — везде проблемы. Война, ресурсы, нехватка людей. Даже если они отобьются от всех врагов, что потом? Как строить мирную жизнь? Как учить местных, если они шарахаются от обычных вроде бы звуков?
Он вспоминал своих родителей, вспоминал школу, двор, первую драку, первый поцелуй. Здесь ничего такого не будет. Местные дети с малых лет видят смерть, голод, набеги. Они вырастают и становятся такими же, как их отцы. Круг замкнут.
И вдруг ему пришла мысль.Он подумал что здесь наверняка много сирот, тех, что остались без родителей в раннем возрасте. Тех, кого никто не учит, кого просто берут в дом как лишние руки. Если забирать таких детей и учить их? Организовать что-то вроде школы. Не просто грамоте, а всему: языкам, ремёслам, военному делу, медицине. Растить их не как дикарей, а как людей будущего. А потом, после получения определённого образования, возвращать обратно в их родную стихию — пусть несут знания дальше.
Идея так понравилась ему, что он, оторвавшись от ПНВ, нашарил на парапете уголёк, валявшийся здесь после растопки костерка для поджигания фитилей, и поставил крестик на бетоне. Чтобы не забыть.
Потом снова прильнул к окуляру, обвёл взглядом тёмную степь, в которой не было ни огонька, ни движения.
Ночь прошла спокойно. Под утро он даже дреманул чуток, привалившись к вентиляционной шахте, так что на утренней тренировке был почти бодр. Иван Сергеич гонял их с деревянными мечами, Сергей отрабатывал связки, мышцы гудели, пот заливал глаза. После тренировки у костров как раз варили кофе из пшеницы — в большом железном чайнике, на всех. Сергей взял кружку, подул, отхлебнул.
И ощутил что-то вроде удивления. Напиток был не очень похож на кофе, но понравился ему больше, чем тот растворимый, что стоял у него в столе.
Отхлебывая, он смотрел на девятиэтажку, на людей, на балконы, на окна, и думал, что не все смирились. Не все осознали, куда попали и что это навсегда. Особенно те, кто и до «попадания» были здоровыми. Да, многие из них что-то делали, помогали, выходили на работы, но относились к этому как к чему-то временному, ненастоящему. Как к затянувшейся командировке, из которой рано или поздно вернут домой.
Были и те, кто вообще толком не участвовал в жизни поселения. Точных цифр Сергей не знал, но из всего количества жителей девятиэтажки процентов десять-пятнадцать всё ещё почти не выходили из квартир. Только горшок вынести, да за харчами сходить. Сидели по углам, ждали чуда. Кто-то молился, кто-то просто спал сутками, кто-то пил — у кого запасы позволяли.
Вопрос о том, чтобы перейти на систему «кто не работает — тот не ест», поднимали неоднократно, даже Степан Ильич, обычно молчавший, как-то обронил: «Дармоедов кормить — себя не уважать». Но генерал почему-то отказывал. Сергей не знал, почему Максимов так решил. Может, просто не хотел раскалывать общину, которая и так держалась на волоске. А может, понимал что-то такое, чего остальные не видели. Сергей генералу доверял. Если Максимов сказал «не время» — значит, так и есть.