Страница 229 из 232
Ветер умер не сразу – он угасал постепенно, словно кто‑то прикрывал небесную заслонку. Сперва обвисли кливера на бушприте, и матросы, чертыхаясь, полезли на реи, подбирая парусину, пока она не начала хлопать впустую. Через час море стало зеркальным – ни ряби, ни зыби, только маслянистая гладь до самого горизонта, отражавшая низкое серое небо. Жара повисла в воздухе густым киселём. Смола на палубе размягчилась, и каждый шаг оставлял чёрный след. Гребцы, кряхтя и поминая штиль недобрым словом, расселись по банкам. Весла, коротко всплеснув, вошли в воду, и эскадра, сбросив паруса, превратилась в галерную. Вёсла поднимались и опускались с мерностью маятника, ритм которому задавали неугомонные барабаны.
В итоге, вместо пары дней, до константинопольской бухты добирались четыре.
На третий день Сергей перестал смотреть на часы. Толку от них было чуть – они только раздражали, отсчитывая секунды, которые складывались в пустоту. Он сидел на носу, свесив ноги с бушприта, и следил за дельфинами. Те играли у форштевня, выпрыгивали, блестя мокрыми спинами, и исчезали так же внезапно, как появлялись. Гребцы менялись каждые два часа, но усталость накапливалась не только в мышцах, а еще и в головах. Все притихли. Даже Колян, обычно находивший повод для болтовни, молчал, лениво бросая крошки чайкам.
И когда наконец на горизонте проступили золотые купола, Сергей выдохнул. Ожидание, растянувшееся на эти бесконечные часы и дни, подошло к концу.
И всё бы хорошо, предвкушением горели все, но Солнце начало клониться к закату, а лезть на укрепления ночью, занятие такое себе. Поэтому эскадра, несмотря на близость цели, развернулась, и отошла на пару миль встав в дрейф.
Командира патрульной галеры звали Никифор. Он был немолод, лысоват, и последние пятнадцать лет только и делал, что гонял вдоль берега контрабандистов, чувствуя себя скорее смотрителем, чем воином. Сегодняшний день ничем не отличался от вчерашнего: та же лёгкая зыбь, тот же скрип уключин, та же мерная, до печенок надоевшая рутина. Он стоял на носу, прихлёбывая из глиняной кружки разбавленное вино, и лениво оглядывал горизонт.
Сперва он подумал, что это мираж. Море заволокло дымкой, и шесть тёмных точек на её границе казались порождением марева. Он проморгался, отставил кружку, приложил ладонь к глазам. Точки выросли и обрели форму – шесть кораблей, уверенно идущих ровненьким строем. Никифор знал все типы судов, что ходили через проливы, но эти не походили ни на один из них.
А что если?..
Он вспомнил всё разом: пьяные речи моряков в таверне о «гремящем огне», о кораблях, что плюются железом и молниями. Вспомнил, как совсем недавно в порту шептались о разгроме норманов. Вспомнил о Херсонесе.
Секунду он стоял, парализованный ужасом. Потом развернулся и, перепрыгивая через скамьи, понёсся к корме.
– К порту! – заорал он, срывая голос. – Греби, сволочь! Греби!
Рабы на вёслах – полсотни измождённых, выбритых наголо фракийцев и болгар – подняли головы. Они не понимали, чего от них хотят. Они привыкли к мерному темпу, к окрикам, но не к таким – визгливым, полным паники. Надсмотрщик, толстый сицилиец, удивлённо поднял брови, но Никифор уже вырвал у него из рук плеть и, оттолкнув плечом, бросился вниз, в духоту гребного яруса.
– Шевелитесь, ублюдки! – закричал он и со всего размаху опустил плеть на ближайшую спину. – Шевелитесь, или мы все сдохнем!
Плеть засвистела, оставляя красные полосы на грязной коже. Рабы, взвыв, налегли на вёсла. Галера вздрогнула, ускорилась. Никифор, хрипя и обливаясь потом, шёл по проходу, стегая налево и направо, уже не разбирая, кто перед ним – здоровый или больной, виноватый или нет. Он видел перед собой только эти шесть точек на горизонте, и чем ближе они подходили, тем громче он орал и тем яростнее бил.
– Наддай! Наддай, падаль!
Вскоре, галера, со скоростью с какой не ходила в свои лучшие времена, влетела в гавань, едва не протаранив рыбацкий баркас.