Страница 128 из 232
Витязи стояли отдельной группой, и каждый из них был облачён в парадную броню. Кольчуги двойного плетения, поверх – ламинарные нагрудники с серебрением по краям. У Вадима на груди был вычеканен медведь, поднявшийся на задние лапы. У Нурлана – волк, воющий на луну. У Цоя – тигр в прыжке, выполненный чёрнением по серебру. У Артёма – скрещённые мечи на фоне щита. У Магомеда – горный орёл с расправленными крыльями. Шлемы, отделанные медью, с бармицами из мелких колец. Почти черные плащи, подбитые алым. Они стояли молча, и в свете закатного солнца их доспехи горели, как огонь.
Но самым ярким был генерал.
Максимов вышел в своём «княжеском» доспехе. Воронёная сталь с серебряными пластинами, двуглавый орёл с горящими глазами на груди. Плащ из чёрного бархата, с подкладом из алого шёлка, спадал с плеч, как знамя. Шлема он не надел – стоял с непокрытой головой, но даже без шлема выглядел не как человек. Скорее как памятник. Или символ.
Сергей стоял рядом с ним, и его доспех тоже был новым.
Он надел его впервые – только сегодня утром принесли. Девятиэтажники готовили этот доспех заранее, втайне от него, и когда Сергей развернул промасленную холстину, он на несколько секунд просто замолчал. Кольчужно‑ламинарная броня – мелкое плетение, усиленное стальными пластинами с серебрением. Пластины наведены чернью по краям, и от этого доспех казался одновременно и роскошным, и зловещим. Наручи и поножи – с шарнирами, подогнанные точно по руке и ноге. Наплечники – широкие, с тремя продольными валиками, отполированными до зеркального блеска. Шлем – высокий, варяжский, с полумаской, но вместо грубых прорезей для глаз – аккуратные овальные вырезы, обведённые серебряным кантом.
Но главное было на груди. Там, на центральной пластине, искусной чеканкой была изображена летучая мышь – символ разведки, войск, которым он отдал половину жизни. Мышь раскинула крылья на фоне земного шара, и шар этот был выгравирован с такой точностью, что угадывались очертания материков.
Когда Сергей впервые увидел доспех, он ничего не сказал. Только кивнул мастерам, поблагодарил, принимая дар. Но где‑то внутри, глубоко, шевельнулось что‑то похожее на гордость.
Теперь он стоял в этом доспехе перед восемнадцатью кострами, и серебро на его груди отражало пламя.
Забили барабаны. Медленно, тягуче: бум… бум… бум… Не тот ритм, под который каре шло в атаку – погребальный марш. Гулкие удары разносились над степью, отражаясь от стен девятиэтажки, и каждый удар отдавался в груди глухой, тяжёлой дрожью.
Генерал шагнул вперёд. Барабаны смолкли. Тишина накрыла степь, и в этой тишине он заговорил – негромко, но так, что слышал каждый. Он мешал слова – современные и старославянские, – но все понимали. Понимали, потому что слова были не главным.
– Сегодня мы провожаем своих. Своих воинов. Своих братьев. Они стояли, когда враг шёл на них стеной. Они не побежали. Они не дрогнули. Они приняли смерть, как принимают её настоящие вои. И теперь они уходят. Уходят в небо. Уходят в память. Уходят в легенду.
Он обвёл взглядом постаменты, живых, мёртвых, и продолжил:
– Мы запомним их всех. Всех поимённо.
Он выдержал паузу и кивнул.
– Прощайтесь.
Двенадцать гладкоствольных ружей взметнулись к небу. Грянул залп – грохот ударил по ушам, вспугнул чаек с обрыва, прокатился над морем. Пороховой дым окутал постаменты, и сквозь него уже бежали факельщики, поджигая хворост. Огонь занялся быстро – сухое дерево, пропитанное маслом, вспыхнуло разом, и восемнадцать костров взметнулись к небу, как восемнадцать огненных столбов.
Барабаны забили снова – часто, яростно, словно сердце, бьющееся в последний раз. И под этот бой, под грохот рушащихся постаментов, под вой пламени Сергей стоял и смотрел на огонь. Пламя отражалось в серебре его доспеха, плясало на чеканной мыши, на земном шаре, на чёрных прожилках воронения.
Восемнадцать. Для такой победы – капля в море. Минимум. Так говорил разум. Но где‑то глубже, там, куда разум не дотягивался, была пустота, грусть и печаль. А может, и не только это.