Недосягаемый

ГЛАВА 26

ГЛАВА 26

ЗОЯ

Я смотрю на календарь в приложении, которое отслеживает мой цикл.

Не беременна.

Сердце тяжело опускается куда-то вниз.

Почему я решила, что все получится в первый же месяц? Что я смогу одним желанием призвать ребенка в этот мир, словно по волшебству, и все аккуратно встанет на свои места. Что этот хаос каким-то образом преобразится во что-то цельное и новое.

Нет.

Так не бывает.

Жизнь не подчиняется мечтам.

Это не сказка.

Но я не плачу. Даже не чувствую, как глаза начинает щипать от слез. Просто сижу на краю кровати и смотрю на телефон, словно это вердикт.

Приговор.

Еще один месяц попыток.

Еще один месяц распустившейся по нитям надежды.

Еще один месяц стараний быть идеальной. Еще один месяц попыток заключить мир с собственным телом, унять боль от ощущения, что меня одновременно слишком много и недостаточно.

Я качаю головой — коротко, горько.

Почти слышу в мыслях сухой, резкий голос Яны:— Перестань пытаться удержать все на себе. Просто отпусти. Все уладится само.

Но я не могу.

Не отпускаю.

Потому что позволила себе надеяться. Всего на один вдох впустила мечту о том, что, возможно… возможно, сумею стать чем-то большим, чем обуза.

Маленькая Зоя, которую все должны были оберегать, защищать и контролировать.

Может быть, на этот раз именно я смогла бы изменить все к лучшему, а не просто подавать чашку чая и горячее печенье.

Может быть, многовековая война между нашими семьями могла закончиться…

На мне.

Я медленно и бесшумно иду в ванную. Чувствую позади Шеймуса.

Беру зубную щетку и начинаю чистить зубы, стараясь не замечать тяжести его присутствия. Но вижу, как его взгляд скользит к моему телефону, к отметке в приложении.

Он замечает.

Маленькую красную каплю.

— У тебя начались месячные?

Я киваю.

Он кивает в ответ, а затем отворачивается.

Вот и все.

Но сильнее всего ранит именно молчание.

Я его разочаровала?

Со вчерашнего дня он отдалился. Стал холодным. Не жестоким, просто… отсутствующим. Почти не прикасался ко мне. А когда я спросила, что случилось, он отказался отвечать.

Мне это не нравится.

Эта неизвестность.

Эта перемена.

Он молча выходит из комнаты, и это ощущается как пощечина. Жжение неудачи разливается внизу живота.

Я не глупая.

Я знаю, что означала бы беременность.

Она стала бы связующей нитью.

Мостом.

Причиной.

Доказала бы, что все это не просто одержимость, безумие и вынужденная близость. Что под всем этим скрывается нечто настоящее, тайное и расцветающее.

А без ребенка… кто я?

Заложница.

Проблема, которую слишком опасно отпускать.

Обременительная слабость.

Но почему тогда он выглядел почти облегченным? Почему его плечи опустились, а челюсть расслабилась, словно с него сняли тяжелую ношу?

Он рад, что я не беременна.

Почему?

Я обхватываю себя руками, ощущая боль.

И иду за ним.

Уже поздний день. Небо окрасилось золотом — тем светом, который цепляется за кожу и заставляет мир казаться слишком резким, слишком ярким. Перед нами широко раскинулись открытые, дикие утесы.

Господи, как же здесь красиво.

И я ненавижу то, насколько сильно полюбила это место.

Из-за него я чувствую себя предательницей. Словно променяла Москву. Словно Ирландия пробралась мне под кожу, а я отреклась от самой себя.

Я ненавижу, что люблю идти рядом с ним, даже когда молчание между нами отягощено всем невысказанным.

Он оглядывается на меня через плечо и протягивает руку.

И я молча ее принимаю.

Мы идем, не разговаривая. Слышен лишь хруст гравия под ботинками и далекие крики чаек над головой.

— Прости меня, маленькая Зоя, — бормочет он. — Моя милая малышка.

Я не спрашиваю, за что он извиняется.

И так знаю.

За отстраненность.

За то, что втянул меня в эту бурю.

За то, что все настолько запутанно и чертовски сложно.

Я чувствую на себе взгляд.

Холодный.

Оценивающий.

Обернувшись, замечаю, как в окне позади нас дергается штора.

Кайла.

Она постоянно наблюдает.

— Я ей не нравлюсь, — тихо говорю я. — Почему?

Он не смотрит на меня.

— Подозреваю, она докладывает Брансону.

Живот скручивает.

— И ты ей позволяешь?

— У меня нет выбора, — резко отвечает он. — Не теперь, когда он вернулся. Повсюду глаза и уши, Зоя. Один неверный вздох — и он обо всем узнает.

— Я не понимаю, — шепчу я. — Почему твой отец тебе не верит, Шеймус? После всего?

— Я был близок, — говорит он, и его глаза затягивают тени. — Так чертовски близок. Он только начал снова мне доверять.

Он высвобождает руку из моей и засовывает обе ладони в карманы пальто.

Отсутствие его прикосновения ранит.

Ощущается как отвержение.

— Когда я забрал тебя… они не поняли. Моя семья не поняла. А возможно, теперь и я сам не понимаю.

Он обрывает себя, качает головой и не заканчивает.

Я хмурюсь.

— Но почему Брансон? Почему именно он?

— Когда я был ребенком, — отвечает Шеймус, — он спас жизнь моему отцу. Заслужил его преданность. А отец хочет верить в более простую правду: что Брансон не представляет угрозы. Что я просто молод и наивен.

Мне больно слышать, как он называет себя молодым.

Он почти на целое поколение старше меня.

— Но разве твой отец не был твоего возраста, когда занял трон?

— Ага, — отвечает он. — Потому что его отец умер.

Его взгляд устремляется к волнам.

— А я почти получил трон. Почти заслужил его доверие. Но затем Брансон показал доказательства — тебя и меня. Москву. Наши тайные встречи. И в одно мгновение я потерял каждую каплю доверия, которую сумел заслужить.

— О боже, — выдыхаю я, качая головой. — Давай уедем. Пожалуйста, Шеймус. Мы все еще можем сбежать.

Я думаю об этом уже несколько дней.

Одержимо.

Шепчу в темноту, когда он спит рядом.

— Мы можем уехать сегодня ночью, — говорю я. — Сесть в машину и ехать не останавливаясь. Исчезнуть. Нам ничего этого не нужно. Мы могли бы стать никем, жить без имен. Просто… быть свободными.

Он останавливается и медленно поворачивается ко мне.

— Куда бежать, Зоя?

— Куда угодно.

— Нет такого места, где он меня не найдет, — говорит Шеймус. — Ты не понимаешь.

— Понимаю.