Недосягаемый

Иду в спальню, снимаю одежду и ложусь на кровать. Простыни прохладные подо мной, а кожа уже пылает от желания. Я обнажена, изнываю, каждый нерв натянут до предела. Скользнув рукой между бедер, я ахаю.

Я насквозь мокрая.

Скользкая.

Набухшая.

Изголодавшаяся.

Я думаю о нем. О его руках. Голосе. Весе его тела, прижимающего меня к постели.

О его ремне.

Я все ближе, гонюсь за краем, пока не оказываюсь прямо там — на самом обрыве.

Хочу ли я сорваться? Хочу ли испытать его, спровоцировать обещанное наказание? Познать вкус его ярости?

Нет.

Пока нет.

Где же он?

Шейму-у-ус…

Я убираю руку, и тело дрожит. Каждый нерв пылает от отчаянного желания. Я лежу, вслушиваясь. Звякает посуда. Шумит вода. Из кухни доносится его голос.

Сердце подпрыгивает, но он всего лишь разговаривает по телефону.

Раздраженная, я переворачиваюсь на бок. Снова прикасаюсь к себе, пальцы входят в быстрый, глубокий, сокрушительный ритм. Второй рукой стискиваю грудь, сжимаю и оттягиваю сосок, пытаясь удержаться.

Думаю о ремне.

О его тяжести.

О коже.

О хлопке по телу.

И в тот же миг срываюсь.

Я кончаю мощно.

Слишком мощно.

Тело дергается, содрогаясь от одной волны за другой, и они никак не прекращаются. Я пытаюсь. Клянусь, я пытаюсь остановиться.

Но не могу.

И тут я вижу его.

Он стоит в дверном проеме.

Руки скрещены на груди, глаза темные, непроницаемые и опасные.

— Ты этого не сделала, — рычит он.

— Я… — начинаю я, но слова умирают в горле.

— Скажи мне, что ты не ослушалась и не заставила себя кончить.

Твердый контур его члена под джинсами подсказывает: возможно, он хочет, чтобы я призналась в своем проступке.

— Эм-м, я не хотела, — шепчу я, словно это что-то изменит.

Словно то, что мы оба потеряли контроль, может все уравновесить.

Но не может.

— Это просто случилось, Шеймус. Клянусь, я не хотела, чтобы так вышло.

— Но вышло, — рычит он, делая шаг вперед. — Ты себя контролировала. Я сказал тебе, что делать. Велел не кончать. А ты все равно решила кончить.

Он крадучись пересекает комнату, и внезапно передо мной уже не просто Шеймус.

Передо мной Гробовщик.

Мужчина, при виде которого взрослые мужики писаются от страха.

Самый страшный человек в Европе.

И теперь я понимаю почему.

Я инстинктивно отползаю по кровати, хотя настоящего страха почти не чувствую. Потому что под ужасом скрывается желание.

Я хочу этого.

Хочу его.

Потому что это Шеймус.

Мой Шеймус.

Он ведь не причинит мне настоящей боли.

Правда?

— Позволь кое о чем тебя спросить, ангел, — говорит он.

Словоангел должно звучать в его устах сладко. Нежно, ласково.

Но не звучит.

Сквозь него проходит стальная нить, переплетенная с предостережением. Она велит мне не расслабляться. Не путать нежность с милосердием.

— Я держу свое слово?

Он сказал, что женится на мне. Поклялся, что вернется. Обещал, что ушел лишь потому, что его забрали против воли, вырвали из моей жизни и заперли, заставив меня чувствовать, будто я ничего не значила.

Будто мы ничего не значили.

Когда-то я ответила бы отрицательно… сказала бы, что он вообще ничего собой не представляет.

Но теперь?

Теперь я знаю правду.

— Да, сэр, — шепчу я.

Слова едва срываются с губ, словно сами боятся показаться на свет. Произнести правду вслух — все равно что заплатить чем-то, чего я уже никогда не смогу вернуть.

Он наблюдает за мной.

— Что, по моим словам, должно было случиться, если ты кончишь без разрешения?

Во рту пересыхает.

— Ты сказал, что отшлепаешь меня, — бормочу я, опуская взгляд.

Жалею, что пришла сюда.

И рада, что пришла.

Одновременно хочу всего и ничего.

— Подробно, Зоя. Я сказал не это.

О боже.

— Ты сказал, что выпорешь меня ремнем, — шепчу я, чувствуя, как пылает лицо.

Стыд прокатывается сквозь меня огненной волной, но под ним пульсирует нечто другое.

Более горячее.

Более опасное.

Это унизительно.

Это страшно.

Это возбуждает.

Он такой огромный. Такой властный. Каждое движение осторожно и просчитано. В нем нет ни колебаний, ни сомнений.

Он не блефует.

Он приводит обещания в исполнение.

— Сказал, верно?

Теперь его голос мягок, почти весел.

— И, похоже, моей новой жене нужно научиться подчиняться мужу.

На нем джинсы и обтягивающая белая футболка. Ткань облегает грудь и руки, словно создана специально для того, чтобы подчеркнуть, насколько он смертоносен. Он опускает руки, расстегивает ремень и медленно вытягивает его из петель. От этого долгого движения мой желудок падает куда-то вниз.

Звук кажется оглушительным.

Окончательным.

Словно захлопнулась дверь.

Снаружи льет дождь. Но здесь тепло, а я вся в огне.

Он размеренно качает головой, а затем тяжело шагает ко мне.

— Руки над головой. Я должен их видеть.

Я подчиняюсь не раздумывая.

Руки взлетают вверх. Я дрожу. Каждый инстинкт кричит мне бежать, но каждый нерв умоляет остаться.

— Хорошо, — говорит он.

Но не называет меня хорошей девочкой.

И это, Господи, причиняет боль. Как фантомная конечность, как лишение чего-то жизненно необходимого. Я изнываю без этих слов. Жажду услышать, что я его хорошая девочка.

Он не сводит с меня глаз. Они темные и непроницаемые, но за ними что-то скрывается.

Нечто опасное.

Уверенное.

Он складывает ремень петлей и резким движением запястья один раз щелкает им.

Хлопок рассекает комнату.

Я вздрагиваю.

Он подходит к кровати и медленно садится, широко расставив ноги. Выглядит совершенно расслабленным, словно для него это привычное дело.

Словно мое наказание — лишь еще одна составляющая его любви.

Он похлопывает себя по коленям.

— Каждый раз, когда мне придется тебя наказывать, ты будешь лежать у меня на коленях, — спокойно говорит он.

Это не обсуждение.

Это закон.

— Если это не наказание, я буду пользоваться ладонью. Если наказание… чем-нибудь другим.

О боже.

Он все продумал. У него есть план, и он готов привести его в исполнение.

— Хорошо, — шепчу я едва слышно.

Он указывает рукой.

— Сейчас. Ложись поперек.