Недосягаемый

Тишину нарушает потрясенный вздох. Рафаил сужает глаза, его лицо каменеет от неверия.

— Зоя, разве ты не…

— Нет! — снова кричу я.

Кажется, впервые в жизни я повысила на него голос.

— Перестань говорить, — резко приказываю я.

Затем поворачиваюсь к Шеймусу и указываю прямо на него.

— Послушайте. Я не знала, кто он такой, — говорю я, прорываясь сквозь тяжесть горя. — И мое сердце разбивается от осознания того, что он совершил. Но вы должны кое-что знать.

Я смотрю на Рафаила, и мой голос ломается.

— После тебя нет никого, кому я доверяла бы сильнее.

Предательство на его лице разрывает меня на части.

Рассекает прямо посередине.

— Зоя, — шепчет Рафаил.

Растерянный.

Раненый.

До боли раненый.

— Он отдал все, чтобы прийти за мной, — говорю я, и слезы уже беспрепятственно текут по лицу. Знаю, что тушь размазалась, как и вся косметика, но мне все равно. Сейчас иначе нельзя. — Я должна остановить эту войну.

— О чем ты говоришь? — почти неслышно спрашивает Рафаил. — Что ты имеешь в виду?

— Ты ее слышал, Копылов, — ровно и ясно произносит Шеймус.

— Я сказала, что люблю его.

Я вскидываю подбородок.

Или когда-то любила — до того, как он разбил мне сердце.

Я бросаю на Шеймуса косой взгляд.

— Ему придется доказать, что он достоин моей любви. Доказать, что не лгал. Ему придется доказать еще чертовски многое.

Я судорожно выдыхаю.

— Как и мне, — шепчу я. — Боже, как и мне.

Повернувшись к священнику, я повторяю слова Шеймуса.

— Клятвы, отец.

Я шмыгаю носом, вытираю лицо тыльной стороной ладони и шепчу себе словно мантру.

Я мечтала, что Шеймус меня спасет. Но фантазия оказалась ложью. Все было совсем не так.

В мечтах он был благородным.

Добрым.

В мечтах он не убивал Морозова, чтобы добраться до меня.

Боже мой, у этого мужчины вообще есть совесть?

Я влюбилась в мистера Четверга.

В Шеймуса.

Смогу ли я полюбить и Гробовщика?