Недосягаемый

ГЛАВА 9

ГЛАВА 9

ЗОЯ

Рафаил стоит в затененном дверном проеме кухни и некоторое время молчит, прежде чем заговорить. — Мне нужно с тобой поговорить. Давай выйдем и прогуляемся.

Это все, что он говорит. Вот так просто.

Мой старший брат уже очень давно не предлагал мне прогуляться. Раньше это было в его духе — так он разбирался с вопросами, когда слова становились слишком тяжелыми для кухонного стола или он не хотел, чтобы младшие подслушивали. Я его не виню. Рафаилу было всего восемнадцать, когда ему пришлось взвалить на себя невозможную роль отца. Его бросили в нее, словно солдата в бой, не оставив выбора. Он был чертовски молод для того, чтобы растить четверых неуправляемых детей, которые еще ничего не понимали.

Но он справился. Старался и делал все, что мог.

Когда что-то происходило — если у нас возникали неприятности в школе или кто-нибудь достигал очередного этапа взросления, который еще не был готов обсуждать, — он произносил те самые четыре слова, которых мы все боялись.

Давай выйдем и прогуляемся.

И мы шли. Через задний двор, по тропинке вдоль реки, даже в лютую зиму. Рафаил был крепок как сталь, никогда не колебался и не отступал. Строгий воспитатель из тех, кто одним взглядом способен заставить тебя задрожать. Никому ничего не сходило с рук. Но теперь, когда мы выросли, никто его за это не винит. Больше нет.

Он удержал нашу семью вместе, когда она могла разлететься на осколки. И если честно? Именно благодаря ему мы до сих пор стоим на ногах, умеем прикрывать друг друга и понимаем ценность верности и крови. Именно Рафаил научил нас оберегать принадлежащее нам и защищать то, что дорого.

Но предложение прогуляться всегда означало одно: неприятности. Он обо всем догадался.

Удивительно, что это заняло столько времени.

Боже. Он знает о Шеймусе. Знает, что я тайком сбегала. Мои неубедительные оправдания и осторожная ложь наконец настигли меня. Больно вцепились зубами. Я сглатываю и вытираю руки о передник, внезапно замечая каждую мелочь вокруг.

Я отбрасываю эту мысль. Вычеркиваю ее. Сейчас не время для чувств.

— Конечно, — отвечаю я, убавляя огонь под рагу и украдкой поглядывая на поднимающееся на столешнице тесто. До выпечки ему нужно еще тридцать минут. Значит, время у меня есть. Немного, но, возможно, хватит. Возможно.

Он не встречается со мной глазами. По его лицу скользит непроницаемая тень.

А это что-то новое.

Сердце барабанит по ребрам.

— Что случилось? — спрашиваю я, стараясь сохранить ровный голос.

— Тридцати минут будет достаточно, — просто отвечает он, затем разворачивается и выходит за дверь.

Я проверяю телефон, чувствуя, как под кожей подрагивают нервы. Сообщений нет. Ничего от Арии, Мии или кого-нибудь еще, кто мог знать о случившемся.

Впрочем, я не уверена, насколько вообще доверяю Арии. Она меня сдала? И что я буду делать, если да?

Но каким-то чудом Рафаил ни о чем не спрашивает. Не давит. Не допытывается. Пока.

Вместо этого он направляется по гравийной дорожке, петляющей среди розовых кустов. Шагает медленно, обдуманно. В окрестностях Москвы поздняя весна.

В воздухе еще держится прохлада и запах оттаявшей земли, а все вокруг вселяет надежду. Уличный фонарь рисует золотые ореолы в оставшемся после дождя тумане.

Ветви вербы слегка склоняются, отбрасывая на дорожку длинные ползущие тени. Пахнет приближающимся солнцем, жизнью, которая пробуждается после слишком долгого сна. Я всегда любила это время года. Зеленые почки на деревьях, медленное отступление зимы, обещание долгих летних дней и меньшего количества обязанностей. Весна всегда дарила мне ощущение свободы.

Но теперь я его не чувствую. Уже давно.

С тех пор как ушел Шеймус.

И все же, едва мы начинаем шагать рядом, я выбрасываю мысли о нем из головы. Даже думать о Шеймусе опасно. Словно так я призываю нечто, с чем пока не готова столкнуться.

Рафаил резко выдыхает. В вечернем воздухе его дыхание превращается в туман. На висках уже появилась легкая седина, которой не было, когда он только стал главой семьи. Годы оставили на нем след, но одновременно закалили. Отточили. Теперь мы стали сильнее. Обрели финансовую стабильность. Нас боятся и уважают. Имя Рафаила имеет вес во всех кругах организованной преступности — от Европы и далеко за ее пределами.

Но так было не всегда. Мы пережили предательства, внутренние распри и хаос.

— Я знал, что рано или поздно нам придется поговорить об этом, — говорит он, почесывая затылок. На мгновение Рафаил кажется почти мальчишкой.

— О каком разговоре, Рафаил? — настороженно спрашиваю я напряженным голосом.

— Ты ведь знала, Зоя? Знала, что рано или поздно мне придется выдать тебя замуж.

О боже. Так вот зачем он пришел?

Я киваю. Комок в груди поднимается выше — тяжелый и острый. Шесть месяцев назад я бы сломалась. Заплакала, закричала. Пришла в ярость. Потому что тогда еще верила, что мне позволят выбирать. Все еще надеялась выйти замуж по любви.

А теперь? Теперь это кажется очередным неизбежным этапом моей жизни.

Боже, надеюсь лишь, что он не выдаст меня за какого-нибудь жирного уродливого старика с волосатыми ушами и пальцами-сардельками.

Мне всего двадцать.

— Да, — отвечаю я. Голос срывается, и я пытаюсь это скрыть. — Я знаю.

Я часто моргаю и провожу рукой по глазам, прежде чем он успевает заметить. Слезы вызваны не страхом перед браком. Я просто в глубине души знаю, что выйду не за того мужчину, которого хочу.

— Мы сделали все, что могли, — тихо говорит Рафаил, засовывая руки в карманы. — Но Павел Морозов… он будет тебе хорошей парой.

Я заставляю себя собраться.

— Что ты можешь о нем рассказать?

— Он из Братвы, как и мы, — отвечает Рафаил. — У его семьи есть предприятия, которые хорошо дополнят наши. Это стратегически выгодно. Прибыльно. Он… немного старше. Вдовец.

— Павел? — повторяю я, сузив глаза. — Я думала, ты его ненавидишь.

Он качает головой.

— Я его не ненавижу. Но то, как он это произносит — пожимает плечами, напрягается, — говорит мне все необходимое.

В этой договоренности есть нечто, чего он мне не рассказывает.

Последнее время все за мной наблюдают, но не так, как обычно. Не с подозрением или любопытством. С тревогой.