Непоколебимый

ГЛАВА 24

ГЛАВА 24

ВАДЬКА

Уже почти два часа ночи, когда она находит меня за кухонным столом.

Она босиком и снова в моей рубашке. Теперь Рут берет ее, не спрашивая разрешения, и мне это чертовски нравится. Рубашка сползает с одного плеча, ноги обнажены. Волосы растрепаны. Взгляд острый.

Боже мой, какая же она красивая.

Такой красотой люди восхищаются шепотом. Тихо, благоговейно, слегка ошеломленно.

И я хочу ее. Хочу так, блядь, сильно, что у меня мгновенно встает.

Но недавно ей было плохо, и я не хочу давить.

Зоя вернулась домой и принесла все необходимое.

— Опять карты? — спрашивает Рут, наклоняясь над столом.

— Пытаюсь понять, каким будет их следующий ход. Очевидно, они больше не блефуют.

— Нет, — бормочет она. — Им нужна кровь.

Ее голос дрожит.

Всего секунду.

Я это ненавижу.

— Думаешь, он планирует скоординированное нападение?

— Или послание, — отвечаю я. — Что-то жестокое. Публичное. Гробовщик — самый разыскиваемый из ирландцев. Он хочет посеять панику. Устроить бойню.

Она садится, подтянув ноги на стул, и изучает разведданные.

— Может быть, нам стоит… не знаю, рассредоточить людей и ресурсы. Вывезти детей из штата.

Я качаю головой.

— Они этого ожидают. Дороги будут под наблюдением. Они хотят заставить нас бежать.

Она встречается со мной взглядом.

— И что тогда? Окопаемся здесь и будем надеяться, что они промахнутся?

— Мы не надеемся. Мы используем приманку. Ведем их туда, куда нужно нам. Контролируем поле боя.

Ее лицо становится жестче.

— Ты по-прежнему ведешь эту войну так, словно речь идет о противостоянии чести и силы. Вадька, в соседней комнате спит ребенок. Теперь нам есть что терять.

— Я знаю, что могу потерять.

Голос звучит хрипло, почти надломленно.

— Думаешь, я не просчитываю все возможные варианты?

Она вздыхает.

— Мы оба пытаемся его защитить. Просто по-разному. Две стороны одной медали.

Она права.

Я едва заметно киваю.

Рут придвигается ближе, и под столом ее колено касается моего.

— Я хочу, чтобы ты выиграл эту войну, — тихо говорит она. — Но мне нужно знать, что из-за своей гордости ты не похоронишь нас под обломками. Может быть, нам стоит уехать. Получить новые документы. Собраться и просто… исчезнуть. Туда, где безопасно. Где нас не найдут.

Я качаю головой и беру ее за руку.

— Рут, — тихо произношу я. — Мне плевать на гордость. Для меня важна ты. И ты должна знать то же, что знала твоя сестра.

Возможность произнести — твоя сестра — без вины, без такой острой боли, от которой невозможно дышать, кажется настоящим прогрессом.

— Если ты со мной, значит, ты в братве Копыловых. Отсюда не сбегают. Мы не переезжаем, не прячемся и не принимаем решений, которые не затронут каждого гребаного члена семьи.

Она замирает.

Глаза широко распахнуты.

Она едва дышит.

Я наклоняюсь ближе.

— А взамен ты становишься одной из них. Одной из нас. Каждый ублюдок в братве будет защищать тебя как родную. У тебя не возникнет ни одной потребности, которую мы не удовлетворим. Тебя будут защищать. О тебе будут заботиться.

Я с трудом сглатываю.

— Семья.

Разве в конечном счете не в этом весь смысл?

В любви и семье. В дружбе, которая преодолевает любые границы и не знает пределов.

В любви и войне.

Смерти и жизни.

Она выдерживает мой взгляд и кладет ладонь поверх моей. Затем тянется через стол и придвигает к себе карту.

— Хорошо, — говорит она. — Тогда будем планировать вместе.

Это не капитуляция.

Нечто более глубокое.

Доверие.

И мне кажется, что она решилась на что-то, о чем пока не заговорила. Словно смотрит в лицо страху, за который долго цеплялась, но который больше не держит ее в своей власти.

Я хочу спросить, что это такое. Чего она боится. Что ей нужно.

Но Рут дорожит независимостью, и теперь я понимаю: это часть ее внутреннего процесса. Если мне нужно ее доверие, я должен дать ей пространство и позволить делать все по-своему.

В ее собственном темпе.

Она встает и ненадолго уходит. Говорит, что почистит зубы.

Но не возвращается.

Не сразу.

Через десять минут я проверяю спальню.

Ее там нет.

В ванной все еще горит свет.

Черт.

С ней все в порядке?

Я один раз стучу.

— Рут? — Голос звучит резче, чем я собирался. — Рут?

Ответа нет.

Слышу, как она шмыгает носом. Бешено колотящееся сердце немного успокаивается, но не до конца.

Я медленно открываю дверь.

Она стоит посреди ванной босыми ногами на плитке.

Дрожит.

В руках пластиковая палочка, словно только что взорвавшаяся у нее в ладонях.

И мое сердце останавливается.

Погоди.

Что?

Она поднимает глаза, губы приоткрываются.

— Тест положительный, Вадька.

И начинает плакать. Она моргает, и по щекам катятся крупные горячие слезы. Шмыгает носом, а я не способен мыслить ясно.

Делаю шаг вперед, и она вздрагивает — не отступает, а словно сжимается внутри, готовясь услышать от меня что-нибудь.

Что-нибудь жестокое.

Потрясенное.

Холодное.

Но я молчу.

Просто смотрю на нее.

На эту взрывную женщину, ради которой я горел.

На острую, как нож, выжившую, которая вынесла больше, чем способна выдержать одна душа.

На девушку, никогда не верившую, что ей позволят быть нежной.

А теперь она носит в себе будущее, которого никто из нас не планировал.

Ребенка.

Нашего.

Она пытается что-то сказать. Я вижу, как слова рвутся наружу — возможно, извинение или щит, замаскированный под сарказм, страх или шутку.

Но я ее перебиваю.

Не словами.

Объятиями.

Я притягиваю ее к себе. Крепко. Неистово. Словно она может исчезнуть, если я не удержу.

— Ребенок? Боже мой, Рут. Ты беременна, малышка?

Я сжимаю ее так сильно, что она задыхается, и мне приходится немного ослабить руки.

Она не сопротивляется.

Просто тает в моих объятиях.

Прямо там, в ванной, под холодным светом, посреди теплой тишины, Рут наконец отпускает себя.

Обнимает меня.

Прячет лицо у меня на груди.

И рыдает.

— Я не хотела, чтобы это произошло, — шепчет она надломленным голосом.

— Знаю.

Конечно, мы этого не планировали.