Непоколебимый

— Нет. Я хочу увидеть племянника.

— Тогда, блядь, перестань читать мне нотации. — Я качаю головой. — Господи. Мужчина потерял жену. Ему даже немного развалиться на части нельзя?

— Когда у него есть ребенок — нет.

Грудь обжигает жаром, пока мы продолжаем перебирать и разбрасывать вещи в поисках телефона.

— С Лукой все нормально. Я забочусь о своем сыне.

Она смотрит на меня — по-настоящему смотрит, — и что-то меняется. Ярость не исчезает, но мерцает и превращается в другое чувство.

Более печальное.

— Я знаю, что ты тонешь, Вадька, — произносит она тише. — Знаю, каково это. Но Лука не тонет. И мы ему нужны.

Эти слова бьют кулаком под ребра. Глаза жжет, горло сдавливает.

Я открываю рот, чтобы ответить, но не могу. Заговорю — и разрыдаюсь, как гребаный младенец.

Рут смягчается.

— Вот твой телефон, — говорит она, протягивая его мне.

Он и правда разрядился и выключился.

— Разрядился, — вздыхаю я.

Едва эти слова слетают с губ, я морщусь.

— Поставлю на зарядку.

Она кивает и обхватывает себя руками, будто замерзла.

Будто пытается не рассыпаться.

Мне тоже знакомо это чувство.

— Где он? — шепчет она.

— Все еще спит, если твоя истерика его не разбудила.

Она закатывает глаза.

— Тогда я останусь, пока он не проснется. Если только ты не собираешься позвонить на работу, сказаться больным и сообщить Рафаилу, что сегодня не придешь. В конце квартала. После того как вчера вечером кто-то угрожал твоей чертовой няне.

Мне следует велеть ей уйти. Она не имеет права вмешиваться. Это мой бардак.

Но Лука — ее племянник, а мне действительно нужно встретиться с Рафаилом.

— Ладно. Мне нужно принять душ.

Я машинально смотрю в сторону комнаты Луки. Я уже черт знает сколько времени не мог спокойно принять душ, не беспокоясь о том, где он и что ему от меня понадобится. Приятно, когда в доме есть еще один взрослый, даже если этот взрослый плюется в меня ядом.

Я знаю Рут почти столько же, сколько знал Марию. И мне доподлинно известно: она быстро вспыхивает, но так же быстро остывает, а сердце у нее огромное.

Черт, возможно, ей даже полезно было меня отчитать.

Я собираюсь уйти, но что-то внутри велит остановиться. Обернуться и спросить, как она. Может, обнять ее или сделать еще что-нибудь… то, что сделал бы брат. Вдруг именно сейчас ей это нужно?

Но когда я поворачиваюсь, она уже на полпути к кухне, с метлой в руке. Я смотрю ей вслед, открываю рот, собираясь заговорить, но лишь качаю головой и иду в ванную.

На цыпочках захожу в спальню. Лука пробрался сюда среди ночи и теперь лежит на животе, раскинув руки и ноги, с растрепанными волосами, запутавшись в простынях. Ему всего четыре, но уже понятно, что ростом он будет в меня, а худощавым — в свою маму.

Хорошо, что он спит. Я люблю его так сильно, что все внутри болит, но сейчас не хочу, чтобы он смотрел на меня глазами своей матери.

Оставляю дверь ванной приоткрытой, чтобы видеть его и присматривать за ним, пока раздеваюсь. Господи, как же мне нужен душ. От меня пахнет, как в те времена, когда я занимался спортом в колледже. Мария обычно морщила нос и отправляла меня мыться, поэтому я, естественно, валил ее с ног и целовал — потный и вонючий. Просто чтобы она начала отбиваться, а я мог одолеть ее и продолжить целовать.

Я улыбаюсь своим мыслям, бросаю одежду на пол и включаю душ.

Смотрю в щель приоткрытой двери. Лука по-прежнему крепко спит. Закрываю глаза и сжимаю переносицу пальцами.

Господи, мой малыш. Такой маленький — и уже потерял маму.

Я встаю под горячую воду, с благодарностью ощущая окутывающий меня пар. Шампунь закончился, поэтому выдавливаю на ладонь какую-то странную фиолетовую штуку для малышей и довольствуюсь этим. Моюсь быстро — хочется вернуться к сыну, а потом выбраться отсюда и отправиться на работу.

Рут не шутит. В конце квартала Рафаил спуску не дает, а моя работа-прикрытие в качестве владельца и генерального управляющего охранной компании «Блэк Лайн» означает, что мне предстоит предоставить ему отчеты.

Я мысленно ругаю себя за то, что окончательно расклеился. Рут права. В доме полный разгром, я не помню, когда в последний раз покупал продукты, а Рафаил надерет мне задницу за разрядившийся телефон.

Ненавижу чувствовать, что настолько потерял контроль.

Обычно я не такой.

Что-нибудь пробуждает воспоминание — и я застываю, уставившись в пустоту. Потом моргаю, прихожу в себя и обнаруживаю, что прошло несколько часов. Наверное, во время скорби время течет как-то странно.

Сколько вообще длится горе? Я думал, что к этому моменту мне станет легче. А Лука, похоже, почти не осознал потерю мамы. Несколько раз спрашивал о ней и плакал, когда она не возвращалась домой, но он слишком мал, чтобы по-настоящему понять: она ушла навсегда.

И я знаю, что будет дальше. Он вырастет, сохранив лишь смутные воспоминания о ней.

А потом, возможно, и вовсе ее забудет.

Я прислоняюсь лбом к стене, и из груди вырывается новый мучительный всхлип. Безопаснее плакать в душе. Здесь можно скрыть следы, да и услышать меня труднее.

Горе обрушивается приливной волной. Ее больше нет. Я никогда ее не обниму. Никогда больше с ней не заговорю. Никогда не увижу, как она становится свидетельницей всех первых мгновений в жизни нашего сына. Эта реальность слишком чудовищна, чтобы я мог ее принять.

Плечи трясутся, а в груди что-то ослабевает. Горе словно вырывают из меня силой — обнаженное и такое мучительное, что от него можно умереть.

Я плачу, пока наконец не приходит облегчение.

Отец избивал меня до полусмерти за слезы.

Какая ирония. Наверное, поэтому, когда я плачу, мне хочется спрятаться. Но, черт возьми, мужчина должен хотя бы иногда выпускать все это наружу.

Я подставляю лицо под струи воды, смывая слезы, протираю глаза и выглядываю из-за занавески. Лука все так же крепко спит.

Блядь. Нос заложен и течет одновременно, голова болит. Ненавижу это. Не могу же я разваливаться на части каждый раз, когда встаю под гребаный душ.

Выключаю воду и тянусь за полотенцем, но тут понимаю, что не принес его с собой.

Стиснув зубы, смотрю на грязную одежду, брошенную на пол, а потом на крошечное полотенце для рук. Оно висит криво, его давно пора сменить, да и высушить им не получится даже плечо.

Ну пре-елесть.

Не хочется будить Луку, но…

— Рут, — шиплю я, оборачивая вокруг себя душевую занавеску, чтобы хоть немного прикрыться.