Непоколебимый

Парень моргает, ошеломленный такой резкостью. Но вместо того, чтобы изменить тон, он начинает защищаться — и совершает ошибку, повышая голос.

— Я как раз к этому веду, — огрызается он. — Если бы вы не пересекли южную границу и не захватили собственность моей семьи…

Упс.

Неверный ход.

Вадька поднимается.

Медленно. Намеренно.

И вместе с ним меняется вся комната. Словно пространство искривляется вокруг него. Мой строгий, но нежный великан внезапно становится по-настоящему страшным.

Мне это нравится.

— Ты сейчас повысил голос на господина Копылова? — Его тон тихий, убийственно спокойный и оттого еще более угрожающий. — Ты приходишь в его дом и позволяешь себе так с ним разговаривать? Ты вообще, блядь, понимаешь, к кому обращаешься?

Ему не нужно кричать. Его спокойная ярость действует сильнее любой угрозы, выкрикнутой во все горло.

По позвоночнику пробегает дрожь.

Черт. Мой сексуальный силовик только что заставил меня сжать бедра.

Вадька придвигается к мужчине, нависая над ним.

— Еще раз, блядь, повысишь голос на господина Копылова, — отчетливо произносит он каждое слово, — и это будет последний раз в твоей жизни, когда ты вообще заговоришь. Ты меня понял?

Парень бледнеет и вскидывает руки в общепринятом жесте капитуляции.

— Я не хотел проявить неуважение. Я не имел в виду…

— То, что ты имел в виду, и то, что ты сделал, — совершенно разные вещи, — перебивает Вадька.

Он похож на гребаного ангела возмездия. Опасного. Божественного.

Я могла бы часами слушать этот тон… пока он не обращен на меня.

— Мы тебя услышали, — холодно и невозмутимо произносит Рафаил.

Он кивает в мою сторону.

— Здесь есть свидетель.

— Рут? — обращается он ко мне. — Ты услышала неуважение в его тоне?

Я удивленно поднимаю брови. Он спрашивает меня.

Меня.

Но ему нужно мое мнение, а приукрашивать я не собираюсь.

— Думаю, этот тон расслышал бы даже третьеклассник, — отвечаю я, пожимая плечами. — Так что да. Громко и отчетливо.

Уголок рта Рафаила приподнимается. Он откидывается на спинку кресла. Без сомнения, он прекрасно способен защитить себя сам, но явно не возражает, чтобы это сделал Вадька.

Эту сторону Вадьки — защитника, оружие, острого и непреклонного — я видела нечасто. Но мне необходимо ее узнать. Потому что она — часть его сущности. Так же как моя работа в баре и забота о матери — часть меня.

Все это разные кусочки одной мозаики.

— Не лезь, — огрызается на меня парень.

Глаза Вадьки становятся смертельно холодными, а голос опускается почти до рычания.

— Ты сейчас еще и неуважительно заговорил с моей женщиной?

Моя женщина.

Его женщина.

О боже.

— Тебя пришла осмотреть медсестра высшей квалификации, — тихо говорит Рафаил. — Подруга Полины. Она оценит повреждение.

Вадька хрустит костяшками пальцев и хватает парня за воротник.

— Хочешь сказать что-нибудь еще, Морофф? — добавляет он тоном, не допускающим возражений.

Морофф торопливо качает головой.

— Нет. Мы рассмотрим возможные варианты. Спасибо, что приняли.

Рафаил встает и открывает дверь, а Вадька выводит Мороффа из комнаты.

Я не отрываясь смотрю вслед Вадьке, когда внутрь входит женщина. Высокая, широкоплечая, с крупным телосложением и властным присутствием, невольно вызывающим уважение. Но голос у нее мягкий, почти нежный.

— Здравствуйте, — говорит она. — И что же тут у нас?

Она не тратит время на любезности. Сразу видно, что эта женщина занимается своим делом уже давно: говорит прямо, без лишней чуши, но за ее деловитостью чувствуется доброта.

— Определенно ушиб и легкое растяжение, — говорит она после осмотра. — Признаков перелома нет. Рекомендую не наступать на ногу, прикладывать лед и держать ее приподнятой. Будете соблюдать рекомендации — через несколько дней все вернется в норму.

Она профессионально улыбается и начинает складывать инструменты.

Дверь снова открывается, и в комнату торопливо входит Зоя — щеки порозовели, дыхание слегка сбилось, словно она бежала всю дорогу.

— Привет, милая. Ну и вид у тебя… Что случилось?

— Здесь ты в безопасности, — говорит мне Рафаил, прежде чем они с Вадькой выходят из комнаты.

Зоя устраивается рядом, а я рассказываю ей о произошедшем, опуская подробности. Говорю лишь, что споткнулась о корень дерева.

— Ох, Рут. — Она сочувственно морщится. — Вот отстой. Так, тебе дали обезболивающее? Ты хоть что-нибудь ела?

Я качаю головой.

— Не ела после завтрака.

Я вспоминаю Луку и няню… и тревожное чувство снова поселяется в груди. Он не выглядел расстроенным, но я все равно беспокоюсь.

Неправильно было оставлять его в таком положении.

— Хочешь о чем-нибудь поговорить, милая? — осторожно спрашивает Зоя.

Горло сжимается. Я открываю рот, но не знаю, что сказать. Я не из тех, кто легко раскисает, однако вот она я.

— Кажется, я влюбилась, — шепчу я.