Непоколебимый

— Синяк. Как минимум растяжение, — бормочет он, внимательно осматривая ногу. — Не думаю, что она сломана, но ты определенно что-то потянула. Ходить на этой ноге не сможешь.

Я вздыхаю.

— Прекрасно. И как мне теперь работать?

— Купим тебе ортопедический ботинок, может быть, костыли. Но, если честно, лучше бы ты вообще не работала.

— Лучше бы я вообще не растягивала лодыжку, — отвечаю я со вздохом.

Он тоже вздыхает.

— Да. Знаю. Черт, малышка.

Господи, как же мне нравится, когда он так говорит. Нравится звук его голоса.

Мне нравится в нем все.

— Уверена, что пришла сюда не шпионить за мной? — спрашивает он, приподняв бровь.

Я качаю головой, и на губах появляется тень улыбки.

— Просто нам одновременно пришла в голову одна и та же гениальная, трагическая идея.

Никто из нас не произносит вслух то, о чем думают оба: вчерашний беспорядок, этот клубок горя, утешения и потребности друг в друге привел нас сюда.

Может быть, горе так и действует. Толкает тебя в объятия единственного человека, который способен понять.

Интересно, могу ли я доверить это Зое? Эта женщина — настоящий сейф, да еще и укрепленный сталью.

— Здесь очень красиво, — шепчу я, и голос срывается, когда я смотрю на могилу. — Ты прекрасно за ней ухаживаешь.

— Спасибо, — тихо отвечает он. — Так, ладно. Давай разберемся. Как ты сюда добралась?

— На машине.

— А я на мотоцикле. — Он хмурится. — Тебе сейчас нельзя на него садиться. С такой лодыжкой ты не сможешь удерживаться, да и ногу нужно держать приподнятой. Я поведу твою машину, а за мотоциклом пришлю кого-нибудь из своих ребят.

— Я думала, ты никому не доверяешь свой мотоцикл.

Он медлит.

— Не доверяю. Но твоя безопасность важнее.

Я прижимаю ладонь к груди, чувствуя, как трепещет сердце.

— О-о-о. Ты сейчас заботливый? Вадька, это точно ты?

— Не вредничай, — рычит он.

И именно этот голос гарантирует, что я продолжу вредничать — хотя бы ради того, чтобы он снова заговорил со мной так.

По правде говоря, я не люблю нуждаться в помощи. Ненавижу от кого-то зависеть. Я горжусь своей силой.

Вся эта ситуация — полный отстой.

— Давай посадим тебя в машину и покажем врачу.

— Я ненавижу ходить к врачам, — ною я, прекрасно понимая, что звучу как ребенок.

И даже надуваю губы.

— У Рафаила разве нет своего врача?

— Есть. — Он ухмыляется, приподнимая брови. — Но ты же не из братвы, помнишь? Кажется, именно ты недавно мне об этом напомнила.

Блядь, ну за что мне все это?

— Думаю, со мной все хорошо, — пытаюсь возразить я, поднимаясь.

— Рут.

Он даже не дает мне попробовать. Просто подхватывает на руки и несет.

— Пусть врач решает, все ли с тобой хорошо.

— А тебя кто спрашивал? — ворчу я.

Он наклоняется ближе, и его шепот обжигает мое ухо.

— Я знаю, как ты ненавидишь, когда тебе указывают, что делать, Рут, — произносит он тихо и угрожающе. — Но тебе нравится, когда тебя шлепают по заднице. А сейчас ты, маленькая вредина, нажимаешь на все мои гребаные кнопки. Продолжай. Посмотрим, что будет.

Я бы отвернулась от него, но куда, черт возьми, мне деваться? Повернусь в одну сторону — буду смотреть в эти прекрасные глаза. В другую — еще сильнее прижмусь к этой абсолютно греховной груди.

Не самое плохое положение.

По крайней мере, мы больше не говорим о моей мертвой сестре, с горечью думаю я.

И да, я знаю, насколько это пиздецовая мысль.

Подайте на меня в суд.

— Где ты припарковалась? — спрашивает он, даже не запыхавшись.

Как? Как он умудряется даже не дышать тяжелее? Он несет на руках целого человека. Я умудряюсь запыхаться, пока несу канистру молока.

— За углом.

Мы идем молча, и теперь, когда ступня свободно болтается в воздухе, боль усиливается. Лодыжка горит. В глазах скапливаются слезы, и, кажется, дело уже не только в ноге.

Мне больно целиком.

Вся эта ситуация причиняет боль.

— Ты в порядке? — спрашивает он так нежно, что у меня сжимается горло.

Когда мы были моложе, я не знала этой его мягкой стороны. Отцовство его изменило.

— Очень больно, — шепчу я, с трудом сглатывая. — Прости.

— Мы уже это обсуждали, Рут, — произносит он с легким укором.

— Что именно?

— Твою привычку извиняться за то, за что вообще не нужно просить прощения. Ты не должна извиняться за то, что тебе грустно, что ты приехала на могилу сестры. Или что подвернула здесь лодыжку. Ты уже должна была понять: я не стыжусь своих слез. И тебе тоже не следует. Люди плачут. Это естественно. Это помогает выжить. Выпустить боль.

— И твои братья думают так же?

Он фыркает, кривя губы, словно сама эта мысль оскорбительна.

— Да какая, блядь, разница, что думают мои братья?

Хотя ему не все равно. Просто мне он в этом не признается.

И я больше не спрашиваю. Только киваю, потому что, пусть его слова и слегка противоречат друг другу, в них все равно скрыта правда.

И на одно короткое, хрупкое мгновение, от которого перехватывает дыхание, он прижимается лбом к моему. Такой миг исчезнет, если мы заговорим слишком громко или слишком поспешно.

Под пальцами трепещет его пульс — быстрый, живой, настоящий. Ровный и дикий, словно буря, выбравшая меня своим центром.

— Расскажи, что творится в этой твоей голове, — тихо говорит он голосом, в котором смешались гравий и бархат. — Я отвезу тебя к Копыловым. Там осмотрят твою лодыжку. Но сейчас есть только ты и я, Рут. Ничто нас не отвлекает. О чем ты думаешь?

Я медлю, а затем шепчу: — Я слышала, что ты говорил Марии.

Его тело замирает.

— Ты жалеешь о том, что мы сделали? — Мой голос слегка дрожит. — Потому что я уже чувствую себя ошибкой, о которой жалеют. Я была случайностью. Мать меня не хотела. А теперь…

Он крепче прижимает меня к себе, впиваясь взглядом в мои глаза.

— Я ни о чем не жалею, Рут. Ни о чем. Я бы повторил все снова. Еще раз. И еще. И еще. Каждую гребаную ночь.

Наверняка возбуждаться на кладбище неправильно. Люди боятся, что их ударит молния, если они ведут себя как язычники в церкви, а я едва ли не оглядываюсь через плечо, ожидая кары за то, как отчаянно его хочу.

Я ему верю. Мне не нужно спрашивать, любит ли он меня, — я и так знаю, что любит.

И я тоже его люблю.

Безрассудно. Беспорядочно. Отчаянно.