Непоколебимый

Задница приподнимается, дразня и провоцируя. И тут я замечаю как перехватывает ее дыхание. Как бедра совсем немного раздвигаются, как пальцы крепче сжимают край комода, словно она готовится.

Она не сопротивляется, предлагает себя.

Предупреждающий шлепок, который я собирался ей дать, превращается в нечто другое в тот самый момент, когда ладонь опускается на ягодицу.

Хлопок раздается громко.

Кожа о кожу.

Она ахает.

А затем стонет.

Блядь.

У меня мгновенно встает.

Я наблюдаю, как по ее коже разливается жар, как выгибается позвоночник, а тело подается назад, требуя продолжения.

И я продолжаю.

Еще один шлепок.

Потом еще.

После четвертого она уже тяжело дышит. Ноги раздвигаются шире — теперь без всякого стыда, — а бедра покачиваются вперед, словно ей отчаянно не хватает трения.

Моя выдержка рушится.

Я не могу остановиться.

— Думаешь, это игра? — хрипло спрашиваю я, наклоняясь к ее уху.

Вдыхаю ее запах: жар, пот, желание.

— Тебе нравится меня провоцировать, малышка?

Она кивает, задыхающаяся и бесстыдная.

— Да, — шепчет она. — Хочу, чтобы ты это делал.

Господи блядь.

Моя ладонь снова опускается на нее — на этот раз сильнее и под таким углом, чтобы попасть в складку между ягодицей и бедром.

Все ее тело вздрагивает…

А потом плавится от удара.

Она снова стонет, и этот звук напоминает молитву.

— А теперь скажи, — бормочу я, прижимаясь губами к ее челюсти, — ты будешь хорошо себя вести?

— Пока, — отвечает она.

Все еще дерзит, улыбается.

Я мрачно и опасно ухмыляюсь.

— Маленькая нахалка.

— А если не буду… ты снова это сделаешь? — дразнящим голосом спрашивает она, хотя по краям слышится дрожь.

Я хватаю ее за бедро, впиваясь пальцами.

— Еще раз так поступишь, — рычу я, — и я отхлещу твою задницу ремнем.

Она заметно вздрагивает.

Не от страха.

От желания.

Рут торопливо начинает собирать одежду, но руки дрожат.

— Я переоденусь в ванной, — напряженно говорит она.

Потом оглядывается через плечо, и голос становится мягким и серьезным: — Нам нужно быть осторожными, Вадька.

Объяснения не требуются.

Она говорит не об ирландцах.

И не об угрозе за этой дверью.

Она говорит о нас.

О происходящем между нами.

О грани, на которой мы танцуем.

Я раздеваюсь.

Сначала снимаю рубашку.

Затем брюки, пока возбуждение все еще потрескивает в крови молниями.

Телефон Марии выпадает из кармана и с глухим стуком ударяется о пол — словно оглашенный приговор.

Меня пронзает резкая вспышка вины.

Я поднимаю телефон и кладу на комод.

Затем смотрю в потолок.

Какого хуя мы творим?

И почему терять контроль так приятно…

Но только с ней?

Есть одно новое голосовое сообщение.

Кто вообще сейчас их оставляет?

Потом я вспоминаю: Рут сказала, что записала одно, а я пообещал не слушать.

Но тут замечаю еще и текстовое сообщение.

Я сажусь на кровать и открываю его.

Глаза расширяются.

Сердце начинает колотиться быстрее.

Ну ни хуя себе.