Непоколебимый

Я решаю, что кровать все-таки будет лучше еще одного напитка. Откидываю одеяло и с облегчением вижу, что кровать очень большая.

Ложусь.

Господи, как же приятно.

Каждая мышца напряжена и ноет. Все тело отчаянно нуждается в отдыхе.

И тут я остро осознаю, как мало на мне одежды.

Кошусь на лежащую на комоде сложенную футболку, пропитанную потом.

Надевать ее не хочется.

Рут замечает, куда я смотрю.

— Можешь ее не надевать. Я не собираюсь спать в одной постели с тобой и запахом твоего пота.

Нахалка.

Она еще ответит за это.

— Готова поспорить, обычно ты вообще спишь голым, — добавляет она.

Я хмыкаю.

Ее щеки вспыхивают, и она закатывает глаза.

— Послушай, спи в боксерах. У меня уже выработался иммунитет к таким, как ты.

Она небрежно машет рукой.

— Неделями по два часа торчишь в спортзале, а потом слышишь, что у нее, блядь, иммунитет, — бормочу я. — Ты прекрасно умеешь поднимать мужскую самооценку.

Но я не идиот.

И прекрасно замечаю, как под футболкой проступают ее соски.

Она фыркает.

— Если думаешь, что я снова надену бюстгальтер в постель… Эти гребаные орудия пыток. Я и днем-то почти его не ношу.

Мне не требовалось это знать.

Мне совершенно не требовалось это знать.

— Как думаешь, сколько мы здесь пробудем? — спрашивает она.

— Пару дней, — отвечаю я. — Эти места не предназначены для долгого проживания. Только чтобы выиграть время, обезопасить всех и понять наше положение.

Сейчас все кажется напряженным.

Натянутым до предела.

Соперники кружат вокруг и ждут, когда мы допустим ошибку. Пытаются вытеснить нас из порта, угрожают докам и вмешиваются в наши маршруты.

Мы уже потеряли двух курьеров.

Еще один пропал без вести.

Этот конспиративный дом — пластырь на пулевую рану, но другого у нас нет, пока Матвей не выяснит, что делать дальше.

— Мне нужно связаться с начальником, — нахмурившись, говорит Рут.

— Зная Рафаила, он уже с ним связался.

Я наблюдаю, как она протирает лицо круглым ватным диском, бросает его в мусор и проводит по волосам найденной щеткой. Чистит зубы и заплетает волосы в маленькую короткую косичку.

Я даже не знал, что они у нее достаточно длинные.

Она наносит крем на руки, затем ставит ногу на край ванны и увлажняет кожу.

У нее красивые ноги — длинные и сильные.

Ноги танцовщицы.

В детстве она занималась балетом, но перестала, потому что ее мать больше не могла оплачивать занятия.

Интересно, ей все еще нравится танцевать?

— Вадька, почему ты за мной наблюдаешь? — мягко спрашивает она.

В голосе нет ни капли осуждения.

Я действительно наблюдаю.

В этом есть нечто интимное и одновременно успокаивающее.

Только сейчас понимаю, насколько мне не хватает моментов, когда я смотрел, как Мария готовится ко сну. В ее привычках, ритуалах и заведенном порядке было что-то особенное — они подавали мне сигнал, что пора ложиться.

И теперь Рут вызывает такое же чувство.

— Не знаю, — тихо признаюсь я. — Это успокаивает.

Она смотрит на свои ноги. Я вижу, как она сглатывает один раз.

Потом второй.

— Почему ты постоянно говоришь вещи, от которых мне хочется плакать? — спрашивает она срывающимся голосом.

— Не знаю, — честно отвечаю я и вздыхаю. — А почему тебе хочется плакать?

Тогда она пересекает комнату, направляясь ко мне.

И уже плачет.

Слезы текут по лицу, а у меня болит сердце.

— Ох, Вадька, — произносит она надломленным голосом. — Я так сильно по ней скучаю.

А потом начинает рыдать.

И к черту все — я тоже.

Я притягиваю ее к себе, обнимаю, зарываюсь лицом в волосы и плачу вместе с ней. Мы держимся друг за друга так, словно только это позволяет нам сохранять равновесие и оберегать друг друга.

Я плачу так, как не плакал уже несколько недель.

— Я тоже по ней скучаю, Рут. Тоже.

— Такое чувство, будто вместе с ней умерла часть меня, — говорит она сквозь слезы дрожащим голосом.

— Я точно понимаю, о чем ты, — шепчу я, шмыгая носом.

Стоит мне решить, что становится лучше, что я сделался сильнее, что способен жить дальше, скучать по ней и все равно снова быть человеком, — как какая-то часть меня разбивается заново.

Я смотрю на Луку и вижу Марию.

И вспоминаю, что она не увидит, как он взрослеет.

Мы оба плачем — некрасиво, мучительно, разрывая себе сердца.

Но нам это нужно.

Нам обоим.

Через несколько минут она затихает.

Я тоже.

Она лежит в моих объятиях, положив голову мне на плечо, и, блядь, как же приятно снова кого-то обнимать.

Часть меня хочет извиниться. Я хотел бы быть сильнее ради нее.

Но другая часть понимает: я могу дать лишь то, что у меня есть. Не могу притворяться целым, когда сломан. Когда все болит. Когда порой даже дышать кажется слишком тяжело.

Я тянусь к прикроватному столику, нахожу небольшую квадратную коробку с бумажными салфетками и протягиваю ей несколько штук.

Она высмаркивается.

Я беру еще пару салфеток и делаю то же самое.

— Да к черту, — говорю я. — Прости…

Но она кладет руку мне на плечо.

— За то, что любил мою сестру? — спрашивает она. — Никогда больше, блядь, за это не извиняйся.

— Нет, — тихо отвечаю я. — Просто… я хочу оставаться сильным ради тебя. Именно этого хотела бы Мария.

Она кладет ладонь мне на щеку и удерживает мой взгляд.

Теперь ее голос звучит твердо.

Уверенно.

— А когда, — шепчет она, — ты хоть раз переставал быть сильным ради меня?

— Господи, Рут.

Я прижимаю ее к груди и крепко обнимаю. Одна ладонь лежит на затылке, другая рука обвивает ее тело.

Потому что я никогда не хочу отпускать.

Никогда.

— Ой, смотри, здесь есть маленький холодильник, — шепчет она.

Наконец я отпускаю ее.

— Может, там найдется вода?

Она открывает дверцу и обнаруживает две бутылки.

— Будто кто-то заранее знал, что мы либо напьемся, либо обрыдаемся. А возможно, сделаем и то и другое.

Она протягивает мне бутылку. Я отвинчиваю крышку и молча пью.

Забавно, но холодная вода действительно помогает.

— Иди сюда, — тихо говорю я, похлопывая по кровати рядом с собой. — Ложись. Я тебя не трону.

— А если я хочу, чтобы ты меня тронул? — хихикает она.

На этот раз Рут не встречается со мной взглядом.