Непоколебимый

ГЛАВА 7

ГЛАВА 7

РУТ

— У меня буквальное ощущение, будто я попала в телесериал. Это охренительно круто, — говорю я.

Он делает притворно серьезное лицо, но даже притворная суровость Вадьки заставляет сердце биться быстрее.

— Ничего крутого в этом нет. Мы скрываемся от людей, которые хотят тебя убить.

— Подожди, я думала, они хотят убить тебя. Какого черта им вообще нужна я?

— Они знают, что твое убийство — лучший способ добраться до меня. Поэтому именно так и планируют поступить.

Я бросаю на него косой взгляд и ничего не отвечаю, потому что мне нужно несколько секунд.

Он только что совершенно открыто признал, что моя потеря причинит ему боль.

Разумеется, причинит.

Потому что я для него как сестра, верно?

Но я не его сестра.

А он не мой брат.

Пока Мария была жива, наши отношения были другими.

Но теперь ее нет.

Нет.

Нельзя так думать.

— Тебе придется запереть телефон в защищенном ящике.

Затем он поворачивается и смотрит на меня серьезнее, чем когда-либо прежде.

Я выпрямляюсь.

— Что? — огрызаюсь я, пытаясь защититься.

Не помогает.

— Здесь ты должна соблюдать правила. Никакой самодеятельности. Если Рафаил прикажет спрятаться — прячешься. Прикажет бежать — бежишь. Прикажет надеть клоунский парик, выйти на Центральную площадь и притвориться, что развлекаешь детей на дне рождения, — делаешь. Поняла?

— А иначе что? — спрашиваю я. — Надеть клоунский парик? Серьезно? Не забывай, что я не состою в братве. Не забывай, что я не твоя жена, Вадька.

Голос дрожит.

— И не забывай, что я не обязана подчиняться Рафаилу.

Я не из тех, кто с легкостью отдает другому человеку право распоряжаться собственной жизнью.

Черт, с девственностью я рассталась проще.

Он делает шаг ближе. Носки наших ботинок соприкасаются. Вадька упирает руки в бока, а затем делает нечто, от чего мозг закорачивает: касается моего подбородка и заставляет смотреть ему в глаза.

Теперь я не могу отвернуться.

Ни за что.

Я загипнотизирована и поглощена его взглядом. Мне остается лишь смотреть в ответ.

— Я потерял жену, — говорит он.

Не понимаю, как ему удается сохранять ровный голос, потому что сама я сейчас не доверяю своему.

Он замолкает, а затем мягко спрашивает: — Тебе правда необходимо из-за собственного упрямства подвергать нас риску потерять еще и друг друга?

Я ожидала нотаций. Думала, он станет суровым и властным, как обычно.

Но эта просьба разрушает меня так, как никогда не смог бы приказ.

Я качаю головой. Стоит моргнуть, как по щекам катятся горячие крупные слезы.

— Нет. Конечно, нет.

— Сделай это ради Луки, — тихо просит он.

Я киваю, хотя не совсем понимаю, что именно должна сделать ради Луки и на что сейчас соглашаюсь.

— Поэтому мне нужно знать, Рут… Ты будешь хорошо себя вести или у нас возникнут проблемы?

Мое сердце.

Господи блядь, кажется, у меня овуляция, потому что я внезапно и мгновенно возбуждаюсь.

Я фыркаю.

— Неважно. Я не хорошая девочка, Вадька. Не такая, какой была Мария.

Она всегда следовала правилам.

Он наклоняется слишком близко.

Слишком приятно пахнет.

В глазах вспыхивает что-то непонятное, а уголок губ приподнимается.

— Уж мне ли не знать.

Между нами повисает нечто, чему ни один не хочет давать название.

Затем он отстраняется, а я отворачиваю голову.

Худший возможный способ пережить потерю сестры — флиртовать с мужчиной, которому я не нужна и которого мне нельзя получить.

То немногое, что осталось от разбитого сердца, будет уничтожено окончательно.

Я не могу этого допустить.

— Побудь хорошей девочкой, Рут. Хотя бы один раз, — мягко говорит он и сцепляет свой мизинец с моим.

Не знаю, должен ли этот жест казаться братским, но ничего братского в нем определенно нет.

— Ты всем девушкам так говоришь, да? — шепчу я, не доверяя собственному голосу.

О боже.

Я неловко ерзаю и киваю.

— Скажи мне, Рут, — требует он тем же тоном, которым разговаривает с Лукой, когда тот отказывается ложиться спать.

Тоном, не допускающим возражений.

— Скажи, что на этот раз будешь хорошей девочкой.

Я киваю и с трудом сглатываю.

— Ладно. Буду хорошо себя вести.

Но в конце все же добавляю: — Пока. А если я начну пререкаться с Рафаилом, это выставит тебя в плохом свете? Они будут ожидать, что ты… заставишь меня слушаться или что-нибудь такое?

Его губы сжимаются, на челюсти дергается желвак.

— Безусловно.

Хорошо, хорошо, прекрасно.

Я сделаю все, что они, блядь, велят.

Но вслух этого не произношу. Просто киваю и пожимаю одним плечом.

— Ладно.

Он глубоко вдыхает и выпускает воздух через ноздри, а затем кивает в сторону двери.

Двое мужчин в форме возникают словно из ниоткуда. Они кивают Вадьке, почти кланяясь в знак уважения.

Я забываю, насколько высокое положение он занимает.

Насколько он могущественен.

Для меня он просто… Вадька.

Мужчина, на которого я всегда равнялась.

Единственный человек, которому я доверяла заботу о сестре.

Блядь.

Глаза снова наполняются слезами.

Один из мужчин достает из кармана крошечное устройство и сканирует глаза Вадьки, а затем протягивает ему другую панель для считывания отпечатков пальцев. Следуя его примеру, я прохожу ту же процедуру.

Потом мы оказываемся в стальной клетке, которую можно было бы принять за лифтовую шахту, если бы она не была такой маленькой и тесной. Вокруг нас цементные стены.

Если бы я страдала клаустрофобией, то сейчас у меня, блядь, случился бы сердечный приступ.

Мы спускаемся.

Все ниже.

Живот проваливается куда-то к ступням, и внезапно я понимаю…

Возможно, клаустрофобия у меня все-таки есть.

Просто раньше мне не доводилось ее испытывать.

Я никогда не находилась в чем-то, напоминающем замурованную в бетон гробницу, опускающуюся в самое сердце земли.

Возможно, звучит драматично, но, блядь, именно так все и ощущается.

Господи.

Мы продолжаем спускаться, и тут я понимаю, что задержала дыхание. Перед глазами все слегка плывет.

Вадька разговаривает с мужчинами, затем поворачивается ко мне и, кажется, сразу понимает: что-то не так.

— Эй. Рут, — мягко произносит он с явным беспокойством, будто успокаивает ребенка перед сном. — Ты в порядке?