Непоколебимый

А еще о начинающем плейбое, который заказал безалкогольную водку и заявил, что он трезвый, но веселый.

На что она ответила: — Тогда почему ты так стараешься?

Она заставляет меня смеяться.

По-настоящему.

Смех вырывается из груди прежде, чем я успеваю запереть его внутри.

На мгновение забываю, что гребаные ирландцы пришли в движение. Что мы собираемся укрыться в конспиративном доме, чтобы никто не пострадал.

Что внутри я должен быть мертв.

Но каким-то образом сижу здесь, пью дешевое пиво и смеюсь с сестрой покойной жены, прячась, словно беглец, в месте, о существовании которого почти никто не знает.

В этом есть что-то бунтарское.

Но Рафаил сам велел нам не торопиться.

— Обожаю паршивые бары, — бормочу я, откидываясь на спинку стула, когда она заканчивает очередную историю.

Рут улыбается.

— Я тоже. Никакого притворства. Можно утопить горе со скидкой.

Я склоняю голову набок.

— Значит, в баре к тебе подкатывают мужчины?

Она фыркает.

— Не особо. Я недостаточно красивая.

Я смотрю на нее.

Моргаю.

Она говорит серьезно.

Действительно в это верит.

— Ты, блядь, издеваешься? — спрашиваю я, подавшись вперед. — Это какая-то самоуничижительная хрень?

— Что? Нет.

Слова вырываются прежде, чем я успеваю остановиться: — Рут, господи. Ты красивая.

Так и есть.

Она смущается и отводит взгляд. Затем прочищает горло и выпрямляется.

— Нам пора.

Конечно.

Пора.

Но я могу думать лишь о том, насколько она ошибается в отношении себя…

И насколько опасно правильным кажется ее присутствие рядом со мной.

— Да, — отвечаю я. — Пора.

Но мы не уходим.

Вместо этого заказываем еще по одной.

— Знаю, твой отец был ублюдком, — говорит она. — Но я была слишком маленькой… Или слишком зацикленной на себе, чтобы понимать.

Она отпивает из стакана. На губе остается немного пены, и выглядит это очаровательно.

— Расскажешь о нем?

Значит, мы действительно будем говорить об этом.

— Мой отец был байкером, — начинаю я. — И я говорю не о тех, кто катается по выходным в кожаных жилетах и устраивает благотворительные мотопробеги с игрушками. Я говорю о людях, перевозящих мет через границы штатов. Все считали его спокойным, потому что он никогда не повышал голоса. Но на самом деле вместо него говорили кулаки.

Я качаю головой.

— А я был его гребаной боксерской грушей. Он говорил, что должен сделать меня жестче. Что мир не щадит слабых мальчишек. К десяти годам я умел сам зашивать рассеченную бровь и, не моргнув, лгать медсестре в приемном отделении. К четырнадцати перестал плакать, когда он что-нибудь во мне ломал, потому что знал: это не в последний раз.

Я сказал слишком много.

И все же едва затронул поверхность.

Я отворачиваюсь.

— Он умер, когда мне было девятнадцать. Разбился на мотоцикле. Пьяный, на огромной скорости. В конце концов удача от него отвернулась.

Я не плакал.

Не пошел на похороны.

Просто стоял на кухне, пока на щеке засыхала кровь после предыдущей ночи, и думал: Наконец-то ты сделал хоть что-то хорошее.

Ушел.

— Мне жаль, что он так с тобой обращался.

Я пожимаю плечами и прячусь за своим напитком. Кажется, я почти с этим смирился.

— Раньше я говорил себе, что у него была тяжелая жизнь, что он просто не умел справляться со своей злостью. Но теперь, когда у меня появился собственный ребенок, мне гораздо сложнее оправдать то, как он со мной обращался. Дети невинны. Они легко доверяют и любят всем сердцем.

Я качаю головой.

— Они заслуживают любви и уважения.

Я замолкаю.

Воспоминание всплывает против воли, словно что-то полузатонувшее.

Из-за пива я говорю больше обычного.

— Помню, мне было семь. Я уронил стакан молока — едва до него дотронулся, а он просто выскользнул из рук. Отец не сказал ни слова. Собрал осколки и выбросил в мусор. А потом заставил меня стоять на коленях на кухонном полу, пока ноги не онемели. Одну я порезал осколком. Он сказал, что я должен научиться понимать последствия своих поступков.

— Ты, блядь, издеваешься? — яростно спрашивает Рут.

Мой голос становится тише.

— Помню, какой холодной была плитка. Помню тиканье часов, пока я пытался не заплакать. Этот звук оставался со мной гораздо дольше, чем боль. А ведь я, черт возьми, взял молоко только потому, что хотел пить.

Между нами воцаряется тишина — густая, но не пустая.

Она протягивает маленькую ладонь и мягко проводит большим пальцем по тыльной стороне моей руки. Ногти короткие, не накрашенные, аккуратно закругленные.

— Мне жаль, — говорит она.

И я знаю, что она искренна.

Именно Мария помогала мне, когда я пытался справляться с собственной злостью. Когда раздражался из-за того, что Лука не хотел спать. Когда начались его первые истерики — он бросал вещи и кричал нет.

Она клала ладонь мне на предплечье и говорила: — Отойди. Я сама разберусь.

Она сохраняла спокойствие.

Всегда.

Ей пришлось научиться этому очень рано. Именно она заботилась о матери и младшей сестре.

А я научился терпению у нее.

— Мария была такой терпеливой, — говорю я, и голос дрожит. — Ненавидел себя за то, что первым порывом всегда становилась злость. Мне приходилось отходить. Но Мария объяснила: когда растешь в такой семье, разорвать порочный круг гораздо труднее. Такое поведение становится второй натурой. Цепь приходится разрывать сознательно. Учиться. Становиться лучше.

Я пожимаю плечами.

— И она была права.

Я с шумом выдыхаю.

— Я горжусь тем, что до сих пор ни разу не поднял руку на сына. Ни единого раза. Лучше быть слишком снисходительным, чем вымещать злость на ребенке.

— Согласна, — отвечает Рут. — Он не избалован. Он маленький ребенок. Ты установил для него правила и приучаешь к дисциплине. А дисциплина не обязана причинять боль или унижение.

Она качает головой.

— Такое чувство, что наше детство было полной противоположностью. Хотя ты и так знаешь, в каких условиях выросла я.

Знаю.

Ее мать была слишком больна, чтобы заботиться о детях. Иногда они ложились спать голодными — еды постоянно не хватало. Жили в полуразрушенной квартире, которую едва могли оплачивать, пока Мария не начала работать и помогать семье держаться на плаву.