Страница 56 из 191
– Да! – радуется, полагая, что я повелся.
– Ага… – пытаюсь сказать что-то нейтральное.
Но она снова со всем своим лихим энтузиазмом набрасывается:
– Скажи, что мы поженимся! Скажи, что любишь меня!
И я, сука, взрываюсь.
– Ты, блядь, ненормальная?! – накрываю громоподобным криком.
Агния отшатывается. На автомате ловлю, не позволяя упасть. Грубо хватаю за лицо. Одной лапой с такой силой стискивая нижнюю часть, что губы выкручивает в кривое сердце.
– С меня хватит, Филатова, – высекаю на пике кипучей злости, не давая себе застрять на ее рту. Взгляд лишь пару раз скатывается. По факту в глаза ей вливаю, когда продолжаю рубить: – Хватит твоих гадючьих ребусов, всех каламбуров, сраных пародий и долбаных каруселей. Гений, блядь, словесной эквилибристики! Еби мозги кому-то потупее.
Она пытается прижарить мне по роже. Мешает то, что я встаю, а она, хоть и вцепляется когтями, не поспевает. Лишь шею раздирает.
– Ты-ы-ы-ы!.. Гребаный мудак! Даже фамилией Нечаев недостоин называться! – орет уже вслед, вынуждая остановиться. – Ублюдок! Тварь! Трус конченый! Позорная ошибка! – гасит и гасит мне в спину. Медленно разворачиваюсь, чтобы тормознуть стерву взглядом созревшего убивать. Только ей похер. Она сама в режиме маньячины. – Значит, ярить меня он готов по первому, блядь, зову! А как жениться, так «хватит» говорит! Иш-ш-шь! Жалкий червяк! Я забыла стоп-слово, понял?! Это ты! Ты пародия! Сраная пародия действительно достойного человека – вожака всех Нечаевых! Думал, член свой великий выкатишь, и я позволю тебе себя отыметь?! Выкуси, смертник! У тебя был один шанс! Один гребаный шанс! Жениться на мне и все получить! Ты его профукал! Живи теперь с этой мыслью! Поня-а-ал?! – этот свирепый булшит[1] стынет на моих нервах особым, сука, слоем – каленым, жестким, электрическим. Прошивает по периметру так, что аж плоть горит. А после, когда лукавая, усмехаясь, затягивает новую, экстремально ласковую песнь, эти чертовы, сдобренные ядовитой химозой волокна шипят, шкворчат и выстреливают: – А завтра, где-то между обедом и полдником – надо ж выспаться хорошенько! – я подошью в папочку нашу с тобой переписочку и понесу ее на рассмотрение твоему папочке. Он, конечно, очень разозлится. Еще сильнее расстроится. Ну, что такого гнусного подлеца воспитал! Ах… А я еще рыдать, бедная, очень горько буду… Скажу, что ты уже обчистил мою сокровищницу! Я ведь та-а-ак тебя люблю! Ах! Что думаешь??? Наверное, наш дорогой папочка «хочешь – не хочешь» не спросит! Заставит жениться! Хм. А я вот не знаю теперь, соглашаться ли… Хм… Если и соглашусь, никогда тебе не дам! Это уже точно! Потерял право!
Предполагал, что в переписку эту не просто так втянула. Но такого размаха все равно не ожидал.
Это, сука, чересчур больно.
Сердце, словно специфический магнит, тянет на себя перепаленный квинтиллион нервов и, облепившись ими, кладет не только психику, плечевой пояс, ребра, дыхалку, брюхо… Тушит весь организм.
– Закрой свой ебаный рот! – рявкаю, возвращаясь.
Проклятая дрянь не шевелится, хотя, ясен хер, видит, что я, блядь, на ходу все системы контроля обнуляю.
– О, поверь, мой милый, этот прекрасный рот еще никто не ебал, – плетет абсолютно спокойно. – И ты не будешь. Теперь не будешь.
– Я вырву твой сучий язык, – рычу, кидая лапу и на броске вцепляясь ей в шею. Рывком подтягиваю к себе. Рывком дергаю вверх. Прикладываюсь лбом. Ресницами цепляемся, когда, глядя в ее мутные черные, обещаю: – Но сначала ты вылижешь им мой член. От головки до яиц. Клянусь.
– Умрешь девственником. Клянусь, – отражает гадина, не меняя тона.
Отрываюсь, чтобы на проржавевших связках сипло заржать.
– Я девственник? Как тебе такое в голову взбрело?
Сидящая на ее лице маска невозмутимой стервозности падает.
– Что значит, ты не девственник? У нас ведь был запрет на отношения и… Когда успел?..
– Чтобы трахаться, необязательно состоять в отношениях.
– По курвам ходил? – хрипит, выдавая странно-болезненные ноты.
У меня самого, хрен знает почему, увлажняются глаза.
– Почему сразу по курвам? – недоумеваю искренне. Вполне обоснованно оскорбляюсь. На серьезе защищаю: – Нормальные девчонки были…
И Филатова таки заряжает мне по лицу. Заряжает, а потом горланит:
– Катись ты на хрен, Нечаев, понял?! Вали! Вали, ясно?! Беги в свою Канаду! Потому что в Киеве я тебя видеть не желаю! В своей стране видеть не желаю! Убирайся! А я выйду замуж за другого, понял?! За того, кто не будет стрематься в открытую мной восхищаться! За того, кто любить меня будет! За того, кто будет верен! Трахаться с ним буду, понял?! Трахаться и думать о том, какой ты жалкий! Моя девственная кровь измажет его член, впитается в его плоть, смешается с его ДНК! А я будут думать, думать, думать о тебе, чертов ты кретин!!! Чтобы у тебя днем и ночью подгорало! Сутками напролет! Чтобы тебе покоя без меня не было! Никогда!
– Заткнись, сука! Сука! Заткнись! Просто заткнись! – ору в полном, блядь, неадеквате, едва не сворачивая ей шею.
Следующие секунды ничего не вижу, потому что пелена на глазах – багровая, непроглядная, влажная. Ничего не слышу, потому что собственный сорванный голос заглушает все, вплоть до самых громких звуков. Ничего не соображаю, потому что в башке варится исключительно то, что туда вложила Агния. Ничего не чувствую, потому что все существо ширяет ярость, которая, атакуя физическое тело, крайне быстро превращается в столь же осязаемую и все же нечеловеческую боль.
– Все, блядь. Все, – давлю я тихо.
Медленно разжимаю пальцы и, не проверяя, что нового Филатова выкатывает, ухожу. А она выкатывает, бросаясь мне в спину, будто гончая.
– Да я быстрее тебя заслуживаю быть Нечаевой, ясно?! Все! Не все! Не все!!!
Больше не ведусь. Отмахнувшись, уношу ноги, понимая, что если задержусь хоть на миг, реально ее убью.
[1] Булшит – это сленговое слово, означающее чушь, ерунду, бред. Говорится с оттенком грубости и неуважения к сказанному.