Страница 15 из 64
Если Жиль был неприступной крепостью кулинарии, то мастер Томас, управляющий, напоминал мне старый, мудрый дуб. Наши ежеутренние советы после завтрака проходили в комнате, которую я отвела под свой кабинет. Томас, мужчина лет пятидесяти с седыми висками и руками, исчерченными прожилками, встречал меня почтительным, но полным достоинства поклоном.
— Миледи, — его голос был низким и размеренным. — С винокурни в Сент-Мэри привезли десять бочонков сидра. Приказчики с восточных наделов просят разрешения согнать скот на ярмарку в Эксетере. И плотник Джоб сетует, что ему для починки амбара требуются гвозди, а не обещания.
Он раскладывал передо мной пергаменты с аккуратными, но совершенно загадочными для меня пометками. Никаких дебетов с кредитами. Только перечни: «Отдано: три меры ржи, два пуда шерсти. Получено: одна корова, полсвиньи, клятва верности». Цены плавали, как осенние листья на ветру, завися от урожая, расположения луны и длины бороды продавца.
— Мастер Томас, — начинала я осторожно, чувствуя, как леди Мэри, вышивающая у камина, приподнимает голову. — А нельзя ли вести… более подробные записи? Чтобы видеть не только что отдано и получено, но и… чистую прибыль? За месяц, скажем.
Томас медленно моргал, словно сова на солнце.
— Прибыль, миледи? Она — в полных амбарах, в приплоде скота, в исправных крышах над головами арендаторов. Цифры на пергаменте… — он мягко кашлял в кулак, — цифры — дело тщеславное. Они меняются. А довольный виллан, который знает, что сеньор не оставит его в голодную зиму, — это капитал вечный.
Его логика была железной и абсолютно чуждой. Я кивала, делая вид, что поняла, и ставила свою закорючку на его документах — знак одобрения. Но в уме уже вырисовывались стройные колонки будущей ревизии. «Подожди, мой добрый Томас, — думала я, глядя на его согнутую спину. — Весной мы с тобой посчитаем всё иначе. Каждую овцу. Каждый гвоздь».
Но весна была ещё далека. А пока, после обеда, наступало время тишины и лютни. Мои покои, с их толстыми стенами и гобеленами, отлично сохраняли теплоа. Мы с леди Мэри располагались у окна, откуда был виден парк, медленно терявший позолоту.
— Вы сегодня особенно задумчивы, Кэтрин, — говорила Мэри, ловко вкалывая серебряную иглу в канву, где расцветал сложный узор из гвоздик и незабудок.
— Просто считала в уме бочонки с сидром, — отшучивалась я.
— О, оставьте это Томасу. Его дед служил ещё деду вашего отца. Он честен. Скуп, как ноябрьская земля, но честен. — Она отложила вышивку. — Лучше послушайте. Это новая песня, её привезли из Лютеции. Она брала лютню и, прикрыв глаза, касалась струн. Звук их был тихим, словно доверительный шёпот. И её голос, не сильный, но чистый и тёплый, лился вместе с ним:
«О, сладкое мое отречение,
О, горькая моя отрада…
Среди шипов, в ночной тиши,
Расцвела для нас одна роза…»
В этих старинных строфах о любви и печали была вся её сущность — утончённая, немного отстранённая, хранящая память о другом времени, других нравах. Я, забыв о бочонках и гвоздях, слушала, и покой, тягучий и сладкий, как мёд, разливался по душе.