Страница 12 из 64
Я медленно обошла комнату, словно осматривая крепость, в которой мне предстояло укрыться. Богословие на этих полках соседствовало с трактатами о земледелии, французские романы — с сухими отчетами о доходах поместья. Моя рука скользнула по корешкам, и я замерла у небольшой, неприметной книги в потертом кожаном переплете без тиснения. Я аккуратно вытянула ее. «Законы и статуты Англии, касающиеся прав наследования и передачи титулов». Сердце заколотилось с новой силой. Присев в глубокое кресло у камина, я открыла ее. Холодный, безличный язык указов и прецедентов обволакивал меня. «Акт о престолонаследии 1536 года»... «Акт 1544 года»... Я листала страницы, и строки расплывались перед глазами. Моя голова — вернее, та, что принадлежала настоящей Кэтрин — знала основы и сейчас они медленно, обрывками, всплывали в памяти. Я была внучкой Марии Тюдор, младшей сестры Генриха VIII. После детей самого короля и их потомков, после шотландской линии Стюартов... была я. И моя покойная сестра, Джейн. Несмотря на казнь Джейн как «узурпаторши», Елизавета, с ее сомнительным происхождением, не могла не видеть во мне угрозы. Каждая неверно истолкованная улыбка, каждая случайная встреча могли стать шагом к эшафоту. Я отложила книгу и подошла к узкому окну. За свинцовыми переплетами стекол раскинулись влажные, изумрудные поля, подернутые утренней дымкой. Идиллический пейзаж. Однако настроения любоваться этой умиротворенной красотой не было. Я продолжала напряженно размышлять.
Библиотека должна стать моим первым рубежом обороны. Здесь, среди этих молчаливых свидетелей прошлого, я должна была научиться понимать правила игры, в которую меня забросили без моего согласия. Вернувшись к пюпитру с Хрониками, нашла чистый лист бумаги и взяла перо из стоявшей рядом подставки и, дрожа от сосредоточенности, вывела: «Вопросы». И под этим заголовком, одно за другим, стали появляться пункты, рожденные из обрывков чужой памяти и холодного страха:
▬ что именно стало причиной развода с Гербертом?
▬ почему за все время болезни никто не навестил меня, не написал ни одного письма?
▬ каковы истинные границы моей свободы? Кто докладывает о моих перемещениях и словах?
▬ пометки в книгах — чей почерк?
Шуршание пера было единственным звуком, нарушавшим тишину. Каминный жар согревал спину, но внутри оставался холодный, ясный комок решимости. Я не была той девушкой, которая когда-то жила в этом теле. У меня не было ее наивности, ее воспитанной с детства покорности судьбе. У меня был страх, огромный, всепоглощающий, но был и аналитический ум, отточенный в другом мире. И было это поместье, эта библиотека и время, которое я должна была использовать с умом. Первым делом — выучить этот почерк с пометками. Потом — аккуратно, через разговоры с леди Мэри, которая, казалось, хранила личную преданность памяти моей сестры, выяснить, что здесь, в этих стенах, считается безопасным, а что — табу.
Я подняла глаза от бумаги и посмотрела на ряды книг. Здесь, среди этих страниц, я найду не только ловушки прошлого, но и, возможно, ключи к тому, как выжить в настоящем.
Осторожный стук в дверь прервал мои размышления.
— Кэтрин, дорогая — заглянула леди Мэри. — Я помню, ты запретила себя беспокоить. Но прошло так мало времени после болезни. Не думаю, что разумно так перетруждать себя. К тому же, прежде чем наступит вечер, ты должна это увидеть.
Она не дала мне опомниться и запротестовать. Таинственно улыбнувшись, потянула меня за собой из библиотеки все дальше и дальше.
— Довольно копаться в пыльных фолиантах, миледи! Сегодня чудесный день, а вы бледны, как эти пергаменты. Пойдемте, вам необходим воздух!
Мы почти бежали через прохладу Большого зала. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь высокие стрельчатые витражи, наполняли комнату сиянием. Я, запыхавшись, пыталась не отставать. Этот порыв казался мне внезапным нарушением всех незримых, но жестоких правил моей новой жизни, шагом к свободе.
И вот мы перед высокими двустворчатыми дверями. Леди Мэри, не выпуская моей руки, толкнула одну створку плечом. Дерево заскрипело на массивных петлях, и...
Свет. И воздух.
Не просто солнечный свет из окна, а целый поток его, теплый, живой, пахнущий нагретой травой, влажной землей и чем-то цветущим, сладковатым. Он обрушился на меня, заставив зажмуриться. Я сделала шаг вперед, на широкие каменные ступени крыльца, и у меня перехватило дыхание.
Дом стоял на пологом холме. Передо мной, словно драгоценный зеленый ковер, расшитый золотом, раскинулся луг. Он был не просто зеленым — он искрился, переливался крошечными солнцами. Это были одуванчики. Десятки одуванчиков, превративших склон в сияющее, пушистое, невероятно жизнерадостное море ярчайшего желтого цвета. От этого зрелища в глазах рябило, а сердце бешено заколотилось — уже не от страха, а от восторга.
И среди этого золота, как серебряная нить, петляла река. Неширокая, ленивая, она ловила в своих водах отражение безоблачного неба. А по самой ее глади, будто выпущенные чьей-то щедрой рукой, плавали белоснежные кувшинки. Они казались невесомыми, совершенными фарфоровыми чашами на бархате темной воды.
— Ну? — услышала я тихий, довольный голос леди Мэри рядом. — не напрасно же я оторвала вас от ваших занятий, моя прекрасная леди?
Я не могла вымолвить ни слова. Я только стояла, впитывая эту красоту каждой клеточкой. Библиотека с ее мрачными предчувствиями, политические игры, призрак сестры — все это на мгновение отступило, сжалось до размеров пыльной тени позади, в глубине дома. Здесь, под этим небом, перед этим сияющим миром, существовала только эта красота. Жизнь, настоящая, полнокровная, буйная и простая.