Страница 43 из 52
Часто вместо еды я покупал себе удочку, леску и крючок и вместе с другими прогульщиками просиживал целый день на ремонтной пристани. Там мне тоже нравилось.
Так же, как в порту, здесь были суда и суденышки. А под беспорядочно разбросанными деревьями лежали нагромождения железного лома, ржавых якорей и якорных цепей, каркасы кораблей, выброшенные на берег бакены в форме волчка и множество всяких обломков. Мы лазили по ним или прятались в них.
Ремонтная пристань граничила с Демосфеновым мостом, но этот район казался мне не столь привлекательным. Я не завидовал людям, которые там жили. В темных кафе и отелях коротали время матросы всех цветов с судов, стоявших на рейде. В компании плохо одетых и накрашенных женщин они пили и курили целый день, слушали старые пластинки и выходили оттуда, качаясь и проклиная все на свете.
Утром, когда я шел в школу, квартал выглядел намного лучше — кафе только открывались, на тротуарах кумушки торговали кокосовыми орехами и бананами, мужчины и женщины в рабочем платье спешили в город. В эти часы в квартале царило здоровое оживление, передававшееся и мне.
Но нашим излюбленным местом для прогулок был Ботанический сад.
Там все привлекало нас: простор, тень, зеленые кустарники, фруктовые деревья, особенно манго.
Некоторые прогульщики предпочитали парк Саванну — там был громадный луг, окруженный манговыми деревьями, с которых мы сбивали фрукты камнями, задевая подчас статую Жозефины, императрицы французской. Но, на мой взгляд, Саванна больше подходила для игры в футбол.
Я принадлежал к тем, кто отдавал предпочтение Ботаническому саду. Здесь были и английские парки и французские сады, укромные местечки, детские площадки. Идеальное место для прогульщиков.
Здесь мы чувствовали себя в безопасности и, в зависимости от настроения и сезона, могли собирать манго, желтеющие на деревьях, любоваться старым крокодилом, который чахнул в закрытом бассейне, или двумя обезьянами, сидящими на цепи в будке на сваях.
Можно было посидеть на скамейке в цветнике, вдыхая запах тубероз, поваляться на траве, поболтать, посмеяться.
Я очень любил забираться в овраги, чтобы почитать и понаблюдать за влюбленными.
Со злорадным удовольствием следил я за развитием некоторых знакомств, начиная с первой встречи до ссоры и разрыва.
Иногда несколько недель спустя я встречал кого-нибудь из двоих, но уже с кем-то другим.
Некоторые проявляли постоянство. Я находил их скучными.
Особенно мы ценили в этом парке то, что мы могли населять его персонажами прочитанных нами книг. Романтические и лирические сцены, литературные герои, поэзия вполне подходили к атмосфере сада.
Возвращаясь вечером в квартал Святой Терезы, я часто сворачивал от Демосфенова моста на тропинку, которая поднималась на холм Пишеве́н, откуда весь город был как на ладони.
Дорога через холм Пишевен была самая короткая.
Здесь, как и в квартале Святой Терезы, шло бурное строительство бараков. Часто я избирал дорогу через Пишевен не только потому, что так было ближе, а потому, что мне приятно было смотреть, как бедные люди, стремясь к независимости, строили импровизированные жилища, которые казались мне верхом красоты, как любое творение человека-первооткрывателя.
Моя мать и бабушка, несомненно, отнеслись бы к ним с сочувствием. Люди приняли единодушное решение и выполняли его сообща.
Эти негры, весело строившие после работы дощатые хижины среди кустарника, несомненно могли бы построить прекрасный город, расцвеченный всеми красками их фантазии, но мечты разбивались о печальную действительность, и силы их, весь их творческий порыв уходили на создание жалких лачуг.
НОВЫЕ СОСЕДИ
С величайшей неохотой расстался я с кварталом Святой Терезы.
Моя мать получила у своего хозяина разрешение взять меня к себе на каникулы на несколько недель и по совету одной своей подруги сняла мне комнату рядом с Аллеей Дидье. На той же высоте, что и вилла мосье Лассеру, в стороне от дороги приютилось штук двадцать домишек, — там жили шоферы и служанки квартала, которые по какой-либо причине не ночевали у хозяев.
Это негритянское поселение называлось Петифо́н. Обнищавшие белые построили домики специально для сдачи неграм: таким образом они добывали себе верный кусок хлеба вроде как честным путем. Несмотря на то что домики в Петифоне были похожи на домики квартала Святой Терезы, мне они больше напоминали Негритянскую улицу.
Вначале я очень обрадовался, что мать смогла снять мне там комнату и перевезти туда на разболтанном грузовике железную кровать, некрашеный стол, два стула, табурет, две этажерки и посуду, которые составляли нашу обстановку в квартале Святой Терезы.
С трудом привыкал я к потере свободы. Но после начала занятий я смирился с новой обстановкой. Ведь Аллея Дидье была символом респектабельности и благосостояния!
Во всяком случае, подобострастие, угодливость и послушание, характерные для поведения слуг, с которыми я общался теперь, говорило об их преклонении перед своими хозяевами и об уважении к их местожительству. Они старались вести себя как можно тише, не проявляя порывистости, свойственной неграм, чтобы не нарушить священной тишины богатого квартала.
А между тем белые хозяева Аллеи Дидье показывались весьма редко.
Утром, в полдень и вечером я видел их в глубине роскошных автомобилей, бесшумно выезжающих из ворот или въезжающих в ворота. То это был холеный мужчина, небрежно откинувшийся на подушки. То белая женщина, одетая, как колибри. Или дети, похожие на ангелочков в праздничный день.
Обслуживание этих людей было профессией и целью существования жителей Петифона.
Здесь я оказался среди неизвестной мне доселе категории негров.
Нет, в конечном счете Петифон не был похож на Негритянскую улицу, и я не чувствовал себя с его обитателями так свободно, как с моими друзьями из Петиморна или квартала Святой Терезы.
Жители Негритянской улицы и Петибурга как каторжные гнули спину на полях беке; они терпели свое угнетение, но не обожествляли угнетателей. Они не простирались перед ними ниц. А обитатели Аллеи Дидье были преданы своим хозяевам и из кожи вон лезли, чтобы им угодить.
А мне казалось странным, что моя бабушка и мать обязаны ублажать, обслуживать, продлять жизнь некоей категории людей, которые сами ничего не делали и не считали себя обязанными что-нибудь делать моей матери и бабушке в благодарность за их услуги.