Громовка

— «Спасибо». — Он махнул рукой. — Свои люди, сочтемся. Ты мне родная кровь, племяш. Серегин сын. Я его старше на семь лет был, нянчил его, помню, он маленький меня за ухо хватал и не отпускал, орал «дядя-дядя», хотя я ему брат был. Ну и ты теперь, ты ж моего брата сын, а значит, мне ты тоже как сын. Только не мой, а Серегин, что одно и то же по большому счету.

Он встал и унес тарелки в эмалированную, желтоватую раковину, с двумя кранами, холодным и горячим. Только горячий не работал, обвязан тряпкой, чтоб не подкапывал.

Зашумела вода. Я остался сидеть, допивая чай.

В зале, комнате метров пятнадцати, с одним окном на улицу, стоял диван, продавленный посередине так, что подушки сходились в ложбину. Полированный шкаф с антресолями, на полке за стеклом подшивки «Крокодила», «За рулем» и «Огонька», стопки страниц переложены закладками.

Над диваном висел ковер шерстяной с зелеными ромбами на бордовом фоне, по углу ковра желтое пятно от электрочайника, видимо, опрокинули в незапамятные времена. У окна черно-белый телевизор «Рекорд», с кружевной салфеткой на крышке и слоником из чешского стекла на салфетке. Рядом рулон антенны, привязанный к гвоздю в стене, потому что сама антенна не ловила без дополнительной растяжки.

На подоконнике стояли три горшка с алоэ, толстые и мясистые, с подрезанными нижними листьями, дядя Толя, видимо, лечил себе порезы. Между горшками лежала полупустая пачка «Беломора», и пепельница из консервной банки от шпрот, с обгоревшими спичками.

Дядя Толя постелил на диван белую, полотняную простыню с штампом «маслозавод 47» в углу, вынес из спальни вторую подушку, накрытую наволочкой в полоску, и шерстяное, серое одеяло, в желтом пододеяльнике с прорезью посередине.

— Ну, ложись, племяш. Я в кухне посижу, газеты дочитаю, не буду тебе мешать. Ты, небось, вымотался, на тебе лица нет. Свет потушу в коридоре, не перепутаешь, выключатель за дверью слева, на уровне пояса, я его тебе в темноте нащупаю, если что. Кружка с водой на стуле, мало ли пить захочешь.

— Дядь Толь.

— Ау?

— Спасибо.

— Свои сочтемся, я ж сказал. — Он махнул рукой и ушел на кухню. Через минуту я услышал чирканье спички, потом запах «Беломора», потом тихое шуршание разворачиваемой газеты. Радиоприемник продолжал бубнить, теперь уже о соревнованиях по тяжелой атлетике в Лиме, голос диктора едва-едва пробивался сквозь стенку.

Я снял рубашку и повесил на спинку стула. Расстегнул брюки, аккуратно сложил по стрелке, мать ушила их ровно вчера, надо не помять.

Майку оставил на себе, поверх горчичника, который к этому часу присох к коже почти намертво. Лег.

Диван продавился подо мной. Пружины заскрипели.

Я лег на спину, затем перевернулся на левый бок, на правом лежать не получалось, сильно болело. Подложил руку под голову, поверх подушки.

С улицы доносились звуки, неторопливо проехала машина, потом застучали женские каблуки по асфальту, где-то во дворе залаяла собака и сразу затихла. На лестничной клетке хлопнула дверь, послышались шаги вниз.

Из-за стены, у соседей, едва слышно играл патефон, что-то совсем старое, кажется, Утесов, «У Черного моря», потом стих.

Я закрыл глаза.