Громовка

Глава 23

Квартира дяди Толи

Пушкинская улица, дом семь, второй подъезд, третий этаж. Кирпичная пятиэтажка постройки начала шестидесятых, штукатурка по фасаду обвалилась полосами вдоль водосточных труб, под окнами первого этажа осталась серая разводка от копоти и осадков. Подъездная дверь облицована деревянной планкой, с железной ручкой, с черным шариком на конце, отполированным сотней ладоней до синего блеска.

Я нажал на пуговку звонка. Внутри квартиры раздался дребезжащий двойной перелив, это старый звонок «Ласточка», такие ставили в начале шестидесятых, из черного карболита, с кругляшом сетки динамика. За дверью прошлепали тапочки, щелкнул замок, потом второй, внутренней задвижки и дверь открылась.

— Лешка! Ну, заходи, заходи, племянник, не стой на пороге, на пороге только дурак стоит, а умный сразу за стол садится. Ты же умный, я тебя по матери знаю, у нас в роду дураков отродясь не водилось, разве что двоюродный по отцовской линии Веня, и тот водку с вином мешать перестал в сорок лет, поумнел.

Дядя Толя, вернее Анатолий Ильич Громов, родной брат покойного отца, шофер на сердобском маслозаводе, пятьдесят два года, разведенный. Живет один с шестьдесят восьмого года, с тех пор как тетя Маша ушла к мастеру с трикотажки.

Низкорослый, плотный, лысина с венчиком седеющих волос, нос картошкой, на правой щеке родинка с тремя волосками. В синих трикотажных штанах с белой лампасой, в майке-алкоголичке и в клетчатых тапочках на босу ногу, тапочки такие, что задники продавлены до полного исчезновения.

— Проходи, разувайся, тапки вон там, в углу, гостевые, синие, не перепутай, я в них сам не лезу, мне жмут. Куртку на крючок, пиджак тоже снимай, я смотрю, ты в нем парадный какой-то, как с похорон.

— Я в ПТУ был.

— ПТУ так с ПТУ, оно и видно, что не с танцев. — Дядя Толя забрал у меня пальто, повесил на гвоздь, прибитый прямо в косяк. Вешалка у него отвалилась уже давно, как рассказывала мать, и так и не вернулась обратно. — Ну, дай я на тебя гляну. Худой, как глиста в обмороке. Мать тебя что, не кормит? Или ты сам не ешь? Ты, парень, в твоем возрасте должен быть как боровок в сентябре, а не как селедка в постном масле.

— Конечно кормит.

— «Кормит». — Дядя Толя передразнил, но беззлобно. — Кормит-то кормит, картошка с молоком да молоко с картошкой, я знаю эту вашу деревенскую диету, у меня самого мать так кормила, я до армии в дверной проем боком проходил. Армия выправила. — Он ткнул пальцем мне в живот. — Ребра как у концертного пианино. Ну ничего, я тебе сейчас борщ налью, ты его в три захода съешь, а на четвертом запросишь добавки, спорим?

Двухкомнатная хрущевка, тридцать восемь квадратов на круг. Прихожая в полтора метра, узкая, темная, с обувной полочкой из четырех ярусов и зеркалом в облупившейся раме.

С потолка свисала желтая, шестидесятиваттная лампочка без абажура. На стене календарь с кораблем «Слава» и надписью «Главпочтамт, Москва, 1971», с отрывными листочками, сегодняшняя дата обведена в кружочек красным карандашом.

Из прихожей налево спальня, направо кухня, прямо туалет с дверью без задвижки, изнутри прибита проволочка с крючком. Стены оклеены обоями в мелкий розовый цветочек, кое-где вспученными от сырости, в углу у потолка темное пятно, протекало с пятого этажа три года назад, так и не закрасили.

Дядя Толя завел меня на кухню. Площадь шесть квадратов, белая газовая плита «Лысьва» о четырех конфорках с выщербленной эмалью, у духовки сорван хромированный значок завода.

Над плитой самодельная вытяжка, из жестяного короба, выведена в форточку трубой, обмотанной тряпьем для герметичности. У стены большой и белый холодильник «Саратов», с ручкой-рычагом, ровно гудящий.

На крышке лежала пачка соли, головка чеснока на блюдце и разлинованный листок с записями расходов: «хлеб 40 коп., молоко 28, масло сливочное 1 ₽ 80, сыр плавленый 22 коп., итого…», дальше затерто карандашом и пересчитано заново.

На плите стояла кастрюля, большая, эмалированная, синяя с белым горохом, на пять литров. От нее шел пар и тот самый аромат, мясной, наваристый, с лавровым листом, с черным перцем горошком, с кислинкой томата и сладостью свежей капусты.

Запах стоял такой, что у меня под скулами сразу заломило, в горле собралась слюна, и желудок сжался коротким тяжелым спазмом, как у голодной собаки при виде кости.

— Чуешь? — Дядя Толя поднял крышку, повернулся ко мне с поварешкой в руке, как генерал с шашкой. — Это, Леха, не борщ. Это произведение искусства. Я его варю с шести утра, мясо на косточке томил в кипятке два часа, потом картошку, потом капусту в конце, чтоб не разварилась в кашу, как у некоторых. Свеклу обжарил отдельно с морковью и луком на сковороде, на подсолнечном, у тебя в Громовке такого подсолнечного нет, не обижайся, у вас все на сале. А сало для борща это уже не борщ, а похлебка. Запомни на будущее, борщ это свекла, а свекла без зажарки мертвая, как комсомолец в шесть утра.

— Понял.

— «Понял». — Он опять передразнил меня. — Ничего ты не понял, у тебя на лбу написано, что ты сейчас сядешь и съешь все, что я наложу, не разбираясь, мясо там или гвоздь от подковы. Ну и правильно, голод не тетка, пирожка не подаст. Садись.

Кухонный стол стоял у окна, накрытый клеенкой в красно-белую клетку, по краям клеенка обтрепалась и провисла. На столе стеклянная солонка с алюминиевой крышкой и дырочками, перечница в комплекте, графин с водой из-под крана, граненый стакан, рядом второй такой же, чистый, перевернутый на блюдце.

У окна на подоконнике стоял радиоприемник «Спидола», VEF, включенный, едва слышный, передавали последние известия, диктор говорил ровным, поставленным баритоном: «…ввод в строй второй очереди Камского автозавода идет с опережением графика…»

Я сел на фанерный табурет, с круглой сидушкой и ножками из железных трубок, выкрашенных в коричневый, сидушка обтянута клеенкой с трещинами. Дядя Толя налил полную тарелку, до краев, до самой кромки и поставил передо мной.

Положил в борщ ложку белой, густой сметаны из стеклянной баночки, и она медленно пошла кругами по красному. Рядом поставил тарелку поменьше с черным хлебом, нарезанным толстыми ломтями, с крупной солью прямо на корку.

— Ешь. Сметанку размешай, не жди, пока сама расплывется, она у меня настоящая, рыночная, у тетки Зины беру каждую субботу, та с фермы прямо ведерком приносит. Не магазинная, в магазинной молока больше, чем сметаны.

Сел напротив. Налил и себе, только поменьше. Достал из шкафчика начатую буханку «Дарницкого», отломил руками, без ножа и положил рядом с тарелкой.