Кошачий глаз

– Славный денек, – сказал толстяк.

– Да, не правда ли? – ответила я. Иосиф не обратил внимания. Пока мы поднимались по узкой лестнице внутри дома, он легонько положил руку мне на затылок. Любая часть моего тела, которой он касался, наливалась тяжестью.

Квартира у него была трехкомнатная: гостиная, средняя проходная комната с плитой и раковиной в углу, и еще одна за ней. Комнаты тесные и почти не обставленные. Будто он только что въехал или вот-вот съедет. Стены в спальне были выкрашены в сиреневый цвет. На стенах висели репродукции с удлиненными фигурами мутных цветов. Больше ничего – только матрас на полу, покрытый мексиканским одеялом. Я огляделась и решила, что вижу, как живут настоящие взрослые.

Иосиф поцеловал меня – на сей раз стоя – но я застеснялась. Я боялась, что нас кто-нибудь увидит через окно. Я боялась, что он попросит меня раздеться, а потом будет вертеть так и сяк, разглядывая со стороны. Я не любила, когда на меня смотрят сзади: этот ракурс моего тела был мне неподконтролен. Но если бы Иосиф попросил, мне пришлось бы повиноваться: любое колебание с моей стороны доказало бы, что я недостойна с ним быть.

Он лег на матрас и посмотрел на меня, как бы в ожидании. Я, поколебавшись, легла рядом, и он меня снова поцеловал, аккуратно расстегивая на мне пуговицы. Пуговицы на хлопчатобумажной блузке, которая была мне велика и которую я стала носить вместо водолазок с наступлением жары. Я обняла его и подумала: он был на войне.

– А как же Сюзи? – спросила я. И сразу поняла, что это вопрос, достойный школьницы.

– Сюзи? – переспросил Иосиф, будто пытаясь вспомнить, кто это. Его рот был у моего уха; имя прозвучало горестным вздохом.

Мексиканское одеяло оказалось кусачим, но меня это не смутило: в первый раз и должно быть неприятно. Я заранее знала и про запах резины, и про боль; но больно было не очень, и крови было вовсе не так много, как все рассказывали.

Иосиф не ожидал, что причинит мне боль.

– Я делаю тебе больно? – спросил он в какой-то момент.

– Нет, – ответила я, морщась, и он не остановился. Крови он тоже не ожидал. Ему придется отдавать одеяло в чистку, но он об этом даже не упомянул. Он был очень нежен и погладил меня по бедру.

Иосиф продолжает в том же духе все лето. Иногда он водит меня в рестораны, где на столах клетчатые скатерти и свечи, воткнутые в бутылки от кьянти; иногда – на иностранные фильмы про шведов и японцев, в небольшие полупустые кинотеатры. Но вечер всегда заканчивается у Иосифа дома, под мексиканским одеялом или поверх него. Я никогда не знаю заранее, каким он сегодня будет в постели: иногда он занимается любовью страстно, иногда механически, иногда – рассеянно, будто рисуя завитушки на полях тетради. Меня держит в числе прочего и эта непредсказуемость. Она, и ещё его потребность во мне; по временам мне кажется – я так нужна ему, что он совершенно беспомощен и ничего не может поделать.

– Не бросай меня, – говорит он, пробегая руками по моему телу; всегда до, а не после. – Я этого не вынесу.

Это старомодно и в устах любого другого мужчины звучало бы комично, но только не в устах Иосифа. Я влюблена в его потребность во мне. От одной мысли о ней я чувствую себя напитанной, инертной, как мякоть арбуза. Из-за этого я отменяю свои планы – опять, как прошлым летом, поехать в Маскоку. Взамен я устраиваюсь работать в ресторан сети «Швейцарское шале» на Блуре. Там подают исключительно курицу. Курицу, соус, салат коул слоу и белые булочки. И один сорт мороженого, «бургундская вишня», удивительного оттенка фиолетового цвета. Я ношу униформу с моим именем, вышитым на кармане, – совсем как на тренировочном костюме в старших классах.

Иосиф иногда забирает меня после работы.

– От тебя пахнет курицей, – бормочет он в такси, утыкаясь лицом мне в шею. В такси я теряю всякую стыдливость: прижимаюсь к Иосифу, он обнимает меня, кладет руку мне под мышку или на грудь, а иногда я растягиваюсь на сиденье, и моя голова лежит у Иосифа на коленях.

И еще я съехала от родителей. Иосиф хочет, чтобы в те вечера, когда я с ним, я оставалась на всю ночь. Он хочет просыпаться и видеть меня спящую, хочет заниматься со мной любовью, пока я еще сплю. Я сказала родителям, что это только на лето – что мне нужно жить поближе к «Швейцарскому шале». Они считают, что это напрасный перевод денег. Они опять мотаются по северам, и весь дом был бы в моем распоряжении; но мое представление о себе и представление моих родителей обо мне больше не совмещаются в одном пространстве.

Если бы я поехала в Маскоку, я бы тоже летом не жила дома, но раз я осталась в городе, это совсем другое дело. Я поселилась вместе с двумя другими официантками из «Швейцарского шале» – они студентки и подрабатывают летом, как и я. Мы живем в узкой и длинной квартире на Харборд-стрит. Ванная увешана трусами и чулками; на кухонном столе валяются бигуди, как щетинистые гусеницы; в раковине засыхает грязная посуда.

Я вижусь с Иосифом дважды в неделю и догадываюсь, что не должна звонить ему или пытаться увидеть его в другие дни. Его либо не будет дома, либо он будет с Сюзи, ведь он вовсе не перестал с ней встречаться. Но мы не должны ей рассказывать про меня: мы должны сохранить это в тайне.

– Она будет так ужасно страдать, – говорит он.

Бремя знания должен нести тот, кто пришел последним: если кому и следует страдать, то мне. Но я чувствую, что мне доверена важная тайна; мы храним ее вместе, мы оберегаем Сюзи. Для ее же блага. В этом – наслаждение, как от любого секрета: я знаю что-то, чего не знает она.

Она каким-то образом выяснила, что я работаю в «Швейцарском шале» – возможно, ей рассказал Иосиф: как бы небрежно, предупреждая случайное открытие. Может быть, его возбуждает мысль о том, что мы с ней можем оказаться в одном и том же месте. И вот она время от времени приходит выпить кофе – после обеда, когда в заведении почти никого нет. Она слегка пополнела, щеки стали одутловатыми. Видно, как она будет выглядеть через пятнадцать лет, если не побережется.

Я обхожусь с ней еще любезней, чем раньше. И еще я ее слегка остерегаюсь. Мало ли – вдруг, узнав правду, она окончательно съедет с катушек и кинется на меня с ножом для мяса?

Она хочет поговорить. Она хочет как-нибудь со мной встретиться. Она все еще говорит «мы с Иосифом». Вид у нее потерянный.