Страница 67 из 122
Что думаешь, ма? – вдруг спрашивает с заднего сиденья мальчик.
Ты прав, вот что я думаю. Там и правда никакой не «светлячок», а «бей или беги».
Мы съезжаем на щебеночную дорогу. Справа от нас тянется длинная затянутая сеткой ограда, по ту сторону на летном поле замер маленький самолетик, к единственной дверце приставлен трап. Самолет явно не рейсовый, но и не военный. А самый настоящий частный самолет («Это американский самолет, сделано в Америке»). Мы выбираемся из машины в густую, неподвижную духоту. Полуденное солнце обжигает наши головы. Девочка уснула на заднем сиденье, и мы оставляем две дверцы открытыми, чтобы салон хоть чуть-чуть продувался.
На поле ни души, разве что техник из наземной службы петляет по полю на машинке вроде гольф-кара. Диктофон при мне, и я засовываю его в левый сапог, предварительно включив на запись и убедившись, что микрофон высунут из-за голенища, готовый ловить звуки хотя бы поблизости от нас. Мы прислоняемся к машине в ожидании, что сейчас что-нибудь произойдет, – однако ничего не происходит. Муж зажигает сигарету и курит длинными нервными затяжками. Спрашивает, можно ли ему записать кое-какие звуки, уточняет, не буду ли я против. Я говорю ему: валяй, разве не за этим мы сюда притащились, в конце-то концов? Я наблюдаю за наземным техником, сейчас он слезает с сиденья, подбирает что-то с бетонного покрытия поля – камешек? монетку? обертку? – опускает в черный мешок, подвешенный сзади к его гольф-кару, снова залезает на сиденье и завершает свой маршрут, исчезнув в ангаре на правом краю летного поля.
Я прошу у мальчика бинокль, мне хочется получше рассмотреть самолетик на взлетной полосе. Он достает бинокль с заднего сиденья, заодно прихватывает свой поляроид и красную книжицу из моей коробки.
Мы с мальчиком переходим щебеночную дорогу и останавливаемся прямо у проволочной ограды. Я под себя подстраиваю бинокль. Металлические кружки окуляров обжигают кожу. Я навожу их на самолетик, но смотреть не на что. Пока я вожусь с биноклем, мальчик, насколько я слышу, готовит поляроид к съемке. Далее следует продолжительная пауза, это мальчик, задержав дыхание, старается поймать в фокус самолетик, затем тихо щелкает кнопка затвора и шуршат колесики, выталкивая готовый снимок из выходного окошка аппарата. Я рассматриваю в бинокль поле вокруг самолетика, ловлю в поле зрения птицу и слежу за ее полетом, пока она не исчезает из виду. Я вижу небо, у горизонта сползаются тучи, вижу одинокое деревце, вижу, как на дальнем конце взлетного поля над бетонным покрытием дрожит, испаряясь, воздух. Я слышу, как бормочет мальчик, стараясь не засветить снимок в ярком дневном свете, как шелестит страницами, закладывая между ними снимок для проявки изображения, и попутно гадаю, какие звуки ловит сейчас микрофон мужа, а какие не уловит – и они навсегда растают в воздухе. Я медленно обвожу биноклем летное поле, слева, потом справа, потом поднимаю его почти отвесно в незамутненную синь неба, затем опускаю, поворачивая к себе, пока поле зрения не заполняет размытый образ моих ног на щебенке. Слышу, как мальчик идет назад к машине положить на место фотоаппарат, и слышу, как хрустит под его шагами щебенка, когда он возвращается к ограде, возле которой я стою. Мальчик говорит, что тоже хочет посмотреть в бинокль, и я возвращаю его ему. Он приставляет кружки окуляров к своим глазницам и немного щурится, совсем как его отец, когда ведет машину.
Что видишь? – спрашиваю я.
Одни холмы, бурые, в дымке, еще небо, оно синее, и самолет.
Что еще? Вглядись повнимательнее.
Если я слишком вглядываюсь, мне жжет глаза. И появляются такие маленькие прозрачные штучечки, плавают по небу, небесные червячки.
Они не червячки. Врачи-окулисты называют их плавающими «мушками», а астрономы – суперструнами. Они нужны, чтобы связывать Вселенную в одно целое. Но что еще ты видишь, помимо суперструн?
Не знаю я, что еще.
Ну же, давай. Вот ты уже сколько лет в школу ходишь, а? Мог бы и постараться.
Он молчит и смотрит на меня, улыбаясь, признавая мою подначку, а потом старается, пожалуй, немного переигрывая, взглянуть на меня покровительственно. Он еще слишком мал, издевка и снисходительность идут ему примерно как костюм с чужого плеча. Он снова подносит к глазам бинокль и вдруг вскрикивает:
Мам, смотри! Вон туда смотри!
Я медленно веду взгляд по прямой, соединяющей точку между его глазами и вереницу крохотных фигурок, вытягивающуюся из ангара на летное поле. Это все дети. Мальчики, девочки: идут гуськом, один за другим, без рюкзаков, без всего. Идут строем, колонной по одному, точно сдались противнику, точно безмолвные пленные войны, в которой даже не воевали. Их совсем не «сотни», как мы слышали, но мы насчитываем полтора или даже два десятка детей. Определенно, это те самые дети. Накануне вечером их доставили автобусом из Федерального центра подготовки сотрудников сил правопорядка в Артиже на этот маленький аэродром на внутриштатном шоссе номер 559. И теперь они идут к самолету, который унесет их назад, на юг. Если бы их не схватили, они, наверное, жили бы в семьях, ходили в школу, на детские площадки, в парки. А вместо этого их выдворяют, перемещают, вымарывают отсюда, потому что им не нашлось места в этой огромной пустынной стране.
Я выхватываю у мальчика бинокль и навожу фокус на вереницу детей. Чуть сбоку от строя идут несколько правоохранителей, конвоируют детей, как будто те замышляют побег, как будто они могли бы. Даже зная, что девочек Мануэлы там быть не может, а были бы, я не смогла бы их узнать, я все равно ищу их глазами, высматриваю двух девчушек в одинаковых платьицах.
Мальчик тянет меня за рукав:
Теперь моя очередь!
Над раскаленным бетоном маревом дрожит горячий воздух. Конвойный сопровождает до трапа последнего мальчика, кроху лет, наверное, пяти или шести, который, забираясь по ступенькам, сосет большой палец. Конвойный захлопывает за ним дверцу кабины.
Моя очередь смотреть, ма.
Говорю же, подожди.
Я поворачиваюсь к машине посмотреть на девочку. Все еще спит и тоже сосет большой палец. Тот мальчик в кабине самолета будет сидеть на своем месте тихо как мышка, пристегнутый ремнем, и воздух в кабине будет сухой, но прохладный. Мальчик постарается не заснуть, пока ожидает депортации, как постаралась бы моя дочь, как любой ребенок его возраста.
Мама, наверное, мысленно зовет он.